Жиз наконец удалось подняться. Они посмотрели в глаза друг другу. Оба были почти одинакового роста. Жиз твердила про себя: «Никогда, никогда я не смогу обходиться без него!» Но твердила лишь затем, чтобы не подпустить к себе другую, жестокую мысль: «Он-то сильный, он-то без меня прекрасно обходится!» И вдруг её осенило: Жак с чисто мужской жестокостью и холодностью сам выбирал свою судьбу, а она, она… Ох, ни за что ей не выбрать своей, и как бы скромна ни была её участь, даже направить её она не сумеет.
Тогда она в упор спросила:
— Когда ты уезжаешь?
Ей казалось, что спросила она это непринуждённым тоном.
Жак сдержался, рассеянно прошёлся по комнате, потом бросил вполоборота:
— А ты?
Нельзя было показать более наглядно, что он и в самом деле уедет и даже представить себе не может, что Жиз останется во Франции.
Жиз неопределённо пожала плечами и, с усилием улыбнувшись в последний раз, — теперь ей уже легче удавалась улыбка, — открыла дверь и исчезла.
Он не попытался её удержать, но следил за ней взглядом в неожиданном приливе чистой нежности. Ах, как бы ему хотелось, чтобы можно было, ничего не опасаясь, обнять её, убаюкать, защитить… От кого защитить? От неё самой? От него? От того зла, какое он ей причиняет? (Впрочем, сам он лишь смутно осознавал это.) От того зла, какое он ей ещё причинит; от того зла, которого он не мог ей не причинить.
Засунув руки в карманы, расставив ноги, Жак так и остался стоять посреди неубранной комнаты. Рядом на полу валялся раскрытый чемодан, весь в пёстрых наклейках.
И вдруг он перенёсся мыслью в Анкону, а может быть, было это в Триесте, в полутёмном трюме пакетбота; он увидел себя в толпе эмигрантов, переругивавшихся на непонятном ему диалекте; от адского хриплого гула машины сотрясались недра судна, потом лязг железа заглушил голоса спорящих; выбрали якорь, качка усилилась: внезапно воцарилась мёртвая тишина; пакетбот отчалил, пакетбот пустился в открытое море!
Грудь Жака распирало. Это почти болезненная тяга к борьбе — он и сам толком не знал к какой, — к созиданию, к абсолютной полноте существования наталкивалась на этот дом, на этого покойника, на Жиз, на всё минувшее, где всё было капканы и оковы.
— Бежать отсюда, — буркнул он, сцепив челюсти, — бежать к чёртовой матери!
В лифте Жиз рухнула на скамеечку. Хватит ли у неё сил добраться до своей комнаты?
Итак, свершилось: объяснение, на которое она, вопреки всякой очевидности, возлагала столько надежд, — объяснение это состоялось, исчерпало себя. И для этого хватило всего четырёх фраз: «Жак, нам надо поговорить!» — на что он ответил: «Я тоже предпочитаю покончить с этим!» А потом два вопроса, оставшиеся без ответа: «Когда ты уезжаешь?» — «А ты?»
Четыре коротеньких фразы, которые Жиз тупо повторяла про себя.
А что теперь?
Когда Жиз очутилась в просторной прихожей верхней квартиры, где в спальне две монахини бодрствовали у гроба и где уже ровно ничего не осталось от надежды, витавшей здесь ещё полчаса назад, у неё так сильно сжалось сердце, ей стало так страшно остаться одной, что страх этот пересилил слабость и потребность в покое. Вместо того чтобы прямо пройти к себе, она зашла к тётке.
Старушка Мадемуазель вернулась из церкви. Она, как и обычно, сидела у своего рабочего столика, заваленного накладными, какими-то образцами, проспектами и лекарствами.
Узнав Жиз по походке, она с трудом повернула к ней свою скованную болезнью шею:
— Ах, это ты? А я как раз…
Жиз бросилась к тётке, хотя её шатало, поцеловала этот лоб цвета слоновой кости, прикрытый седыми бандо, и упала перед ней, как ребёнок, на колени, потому что слишком выросла и не могла, как прежде, укрыться на груди старушки.
— А я как раз хотела тебя спросить, Жиз… Они никаких распоряжений о генеральной уборке и насчёт дезинфекции не сделали? А ведь существуют на сей счёт соответствующие законы! Спроси-ка Клотильду! Ты должна поговорить с Антуаном. Сначала надо пригласить муниципальную дезинфекционную бригаду. А потом для верности ещё обкурить квартиру, купить в аптеке специальный прибор для обкуривания, Клотильда знает: законопатим все щели. И ты нам тогда поможешь…
— Но, тётя, — пробормотала Жиз, и глаза её снова наполнились слезами, — я должна уехать, я… Меня там ждут…
— Как это там? После того, что произошло? Значит, ты собираешься оставить меня одну? — Нервическое покачивание головы сопровождало каждое слово Мадемуазель. — И это в моём состоянии, мне ведь уже семьдесят восемь…