Пальцы так дрожали, что он не сразу распечатал конверт.
«Дорогой мой Жак, друг мой настоящий, дорогой мой! Получил вчера открытку от Антуана…»
В состоянии владевшей им подавленности этот зов проник в душу Жака с такой остротой, что он резким движением сложил письмо вчетверо, потом ещё раз, ещё, пока оно не поместилось в судорожно сжатом кулаке. Яростно шагая, он вернулся к себе в комнату, запер дверь, совсем забыв, зачем выходил. Пройдясь бесцельно по комнате, он остановился под лампой, развернул скомканный листок, пробежал его, нервно мигая, не особенно вникая в смысл, пока наконец то имя, которое он искал в этих строках, словно ударило его с размаху по лицу:
«…Женни последние годы что-то плохо переносит парижские зимы, и вот уже месяц как обе они в Провансе…»
Снова всё тем же резким движением он смял письмо и на сей раз засунул комок бумаги себе в карман.
В первую минуту он был потрясён, ошеломлён, но потом вдруг пришло облегчение.
Через минуту, будто эти четыре прочтённые строчки разом изменили его намерения, он бросился в кабинет Антуана и открыл железнодорожный справочник. С момента пробуждения его мысль была прикована к Круи. Если он немедленно выйдет из дома, то успеет на скорый двухчасовой поезд. Приедет он в Круи ещё засветло, но уже после окончания церемонии, и даже много позже после отправления обратного поезда, значит, можно быть полностью уверенным, что не встретит там никого из провожающих. Он прямо пройдёт на кладбище и тут же вернётся. «Обе они в Провансе…»
Но Жак не предвидел, до какой степени эта поездка взбудоражит его. Он не мог усидеть на месте. К счастью, поезд оказался пустым, в его купе, да и во всём вагоне не было никого, кроме одной пассажирки — пожилой дамы в чёрном. Не обращая на неё внимания, Жак шагал взад и вперёд по коридору, как дикий зверь в клетке. Не сразу он заметил, что его бессмысленные метания привлекли внимание пассажирки и, возможно, встревожили её. Он искоса посмотрел на неё: какое бы, пусть даже ничем не примечательное существо ни попадалось по игре случая на его пути, он всякий раз приглядывался к этому новому для него образчику человеческой породы. А у этой дамы наружность была, безусловно, приятная. Красивое лицо, правда, бледное, худое, с явными пометами лет, взгляд скорбный и тёплый, затуманенный нелёгкими воспоминаниями. К её облику, спокойному и чистому, очень шла седина венчающих лоб волос. Несмотря на траур, одета она была тщательно, — должно быть, уже давно живёт одна и с достоинством несёт своё одинокое существование. Дама, возвращающаяся в Компьень, а может быть, в Сен-Кэнтен. Из провинциальной буржуазии. Вещей у неё нет. Только рядом на скамье огромный букет пармских фиалок, завёрнутых в шелковистую бумагу.
Когда поезд остановился в Круи, Жак, чувствуя биение собственного сердца, выпрыгнул из вагона.
На перроне ни души.
Воздух был ледяной, по-зимнему прозрачный.
Как только он вышел из здания вокзала, сердце его сжалось при виде знакомого пейзажа. Вместо того чтобы пойти более коротким путём или по шоссе, он сразу свернул влево и зашагал по дороге на Голгофу, хотя шла она в обход и получался крюк в три километра.
Со всех четырёх сторон с рычанием налетали свирепые порывы ветра и низко проносились над ещё белыми от снега полями, над этой глушью. Солнце, очевидно, уже опускалось к горизонту где-то позади этих ватных облаков. Шёл Жак быстро. С утра он ничего не ел, но голода не чувствовал, его пьянил холод. Он припоминал всё: каждый поворот тропинки, каждую полянку, каждый кустик. Голгофу он узнал ещё издали по купе голых деревьев; там расходились целых три дороги. Вот та ведёт в Вомениль. А сколько раз в хижине путевого обходчика он пережидал дождь вместе со своим стражником во время ежедневных прогулок! Два или три раза с дядюшкой Леоном, раз, если не изменяет память, с Артуром. Артур, с его плоской физиономией честного лотарингца, с бесцветными глазками — и вдруг эта недвусмысленная ухмылка…
Воспоминания подстёгивали его не меньше, чем ледяной ветер, от которого резало лицо, стыли кончики пальцев. Теперь он уже совсем не думал об отце.
Короткий зимний день быстро угасал; было ещё светло, хотя и тускловато.
Добравшись до Круи, Жак решил было сделать, по обыкновению, крюк и пройти по улочке за домами, словно он и сейчас ещё боялся, что мальчишки будут тыкать в него пальцем. Но кто же узнает его сейчас, после этих восьми лет?
К тому же на улице не было ни души, все двери на запоре; казалось, даже, деревенская жизнь закоченела, однако из всех труб в серенькое небо подымались столбы дыма. Вот и харчевня с крыльцом на углу, со скрежещущей на ветру вывеской. Ничто не изменилось. Даже этот снег, таявший на известковой почве. Век он будет помнить белёсое месиво, где вязли его тогдашние казённые башмаки. Харчевня: здесь дядюшка Леон, желавший сократить время прогулки, запирал Жака в пустой прачечной, а сам закатывался в кабачок! Какая-то девушка в косынке взбежала на крыльцо, громко щёлкая галошами по каменным ступенькам. Новая служанка? А может, дочка трактирщика, та самая девчонка, которая бросилась наутёк при виде «арестантика»? Прежде чем переступить порог, девушка украдкой оглянулась на незнакомого молодого человека.