Он шёл, не разбирая дороги, быстрым и неровным шагом, внутренне оцепенев, словно бежал от погони и нёс на груди что-то бесценно хрупкое. Убежать от всех! И не только от общества и его оков, не только от семьи, дружбы, любви, не только от себя самого, от тирании атавизма и привычек, убежать также и от собственной своей потаённой сути, от этого нелепого инстинкта, который приковывает к жизни самые, казалось бы, ничтожные обломки человечества. Снова в голову ему пришла вполне логическая в абстрактной её ипостаси мысль о самоубийстве, о добровольном уходе из жизни. В общем, причалить без мысли. Вдруг ему привиделся отец в гробу, его прекрасное лицо, на которое снизошёл покой.
«— Мы отдохнём, дядя Ваня… Мы отдохнём».
Грохот нарушил напряжённый ход его размышлений. Навстречу двигалась вереница фонарей, с визгом подскакивали на колеях повозки, нёсся смех и крики возниц.
Одна мысль видеть людей была ему непереносима. Не колеблясь, Жак спрыгнул в придорожную канаву, засыпанную снегом, пересёк, спотыкаясь, твёрдую, как железо, пашню, добрался до опушки рощицы и углубился в неё.
Под ногой хрустели схваченные морозом листья, острые ветки злобно хлестали его по лицу. Он нарочно засунул руки поглубже в карманы и с каким-то хмельным чувством брёл напролом в чащобе, радуясь этому бичеванию, не зная, куда идёт, но твёрдо решив избегать дорог, людей, всего на свете!
Оказывается, он попал в узкую полосу насаждений и быстро выбрался оттуда. Сквозь стволы он снова заметил под хмурыми небесами перерезанную лентой дороги белую равнину, а прямо напротив на горизонте здание колонии и ряд её огней: как раз в этом этаже помещались мастерские и классные комнаты.
Тут безумная мысль пронеслась у него в голове, словно развернулся в воображении целый кинофильм: влезть на низенькую стену сарая, добраться по гребню крыши до окна склада, разбить стекло, зажечь спичку и бросить внутрь через решётку пучок подожжённой соломы. Там навалены деревянные койки, они вспыхнут, как факел, огонь подберётся к директорскому флигелю, пожрёт его бывшую камеру, его стол, его стул, чёрную доску, кровать. Огонь уничтожит всё!
Жак провёл ладонью по исцарапанному лицу. Он понимал, что бессилен и смешон, и это было мучительно.
Окончательно повернувшись спиной к колонии и кладбищу, ко всему минувшему, он крупно зашагал в направлении вокзала.
Поезд семнадцать сорок только что ушёл. Надо было набраться терпения и ждать почтового, который отходил в девятнадцать часов.
В зале ожидания было холодно, как в погребе, и так же разило плесенью.
Жак долго шагал взад и вперёд по пустынному перрону, щёки его горели, а пальцы судорожно мяли лежавшее в кармане письмо Даниэля: он дал себе слово не открывать его.
Наконец он подошёл к фонарю, освещавшему циферблат вокзальных часов, привалился к стене, вытащил из кармана письмо и начал читать:
Дорогой мой Жак, друг мой настоящий, дорогой мой! Получил вчера открытку от Антуана и всю ночь не сомкнул глаз. Если бы я мог добраться до тебя вчера вечером и вернуться к утру, увидеть тебя хотя бы всего на пять минут, я не колеблясь перелез бы через забор, да, да, перелез, презрев любой риск, лишь бы увидеть тебя, дружище, снова побыть с тобой, побыть с Жаком, живым Жаком! В гнусной каморке, где я обретаюсь с двумя другими унтер-офицерами, я всю ночь, пока они мирно храпели, смотрел на побелённый известью потолок, залитый лунным светом, и на нём, как на экране, проходило наше детство, вся наша с тобой совместная жизнь, лицейские годы, послелицейские, — словом, всё, всё! Друг мой, старый мой друг, брат мой! Как мог я жить всё это время без тебя? Послушай: никогда, ни на одну минуту я не сомневался в твоей дружбе. Видишь, я пишу тебе сегодня же утром, сразу после конца учения, получив от Антуана открытку, ещё не зная никаких подробностей, даже не задумываясь над тем, какими глазами ты будешь читать моё письмо, даже ещё не поняв толком, почему и как мог ты подвергнуть меня пытке этого трехлетнего гробового молчания. Как же мне тебя недоставало, как недостаёт и сейчас! Особенно же мне недоставало тебя перед моей военной службой в последние годы моего штатского существования. Ты хоть догадываешься об этом? Та сила, что ты мне давал, всё то прекрасное, что жило во мне лишь потенциально, — ты один умел вытянуть наружу, и никогда бы без тебя, без твоей дружбы…