Дорогой друг, вдруг я вспомнил, что твой отец только что умер. Прости меня, но именно с этого я собирался начать письмо. Впрочем, мне трудно говорить с тобой об этом горе. И, однако, я чувствую волнение при мысли что довелось тебе испытать: я почти уверен, что это событие отозвалось в тебе неожиданным и жестоким ударом.
Кончаю, уже пора, да — полковой почтарь сейчас уходит. Хочу, чтобы это письмо дошло до тебя как можно скорее.
Так вот, старина, на всякий случай, злоупотребляя твоим терпением, хочу тебе сообщить следующее: в Париж приехать не могу, я человек подневольный, нет никакой возможности добраться до тебя. Но Люневиль всего в пяти часах езды от Парижа. Здесь я на хорошем счёту. (По поручению полковника я, само собой разумеется, размалевал офицерское собрание.) Поэтому пользуюсь я относительной свободой. Мне дадут отпускную, если ты… ты… Но нет, не хочется даже мечтать об этом! Повторяю, я заранее готов всё принять, всё понять и всегда буду любить тебя, как моего единственного настоящего друга, друга на всю жизнь.
Жак прочитал эти восемь страничек одним духом. Его трясло, он умилялся, но был расстроен, сбит с толку. Однако чувства эти шли не только от пробуждения былой дружбы, — при своём пылком нраве Жак был вполне способен нынче же вечером вскочить на поезд, отправляющийся в Люневиль, — но было здесь ещё что-то, какая-то непонятная тоска грызла иной, потаённый, наболевший участок его сердца, а он не мог, да и не хотел проливать на него свет.
Он прошёлся по перрону. Его била дрожь не так от холода, как от нервного перенапряжения. Письмо он всё ещё держал в руке. Потом он снова вернулся на прежнее место, встал у стены и, под адское звяканье звоночка, постарался, взяв себя в руки, спокойно перечитать всё письмо от начала до конца.
Когда Жак вышел на Северном вокзале, было уже половина восьмого. Вечер выдался прекрасный, чистый, вода в сточных канавах замёрзла, на тротуарах сухо.
Он буквально умирал с голоду. На улице Лафайет он заметил пивную, вошёл, без сил рухнул на диванчик и, не снимая шляпы, даже не опустив воротника пальто, с жадностью съел три крутых яйца, порцию кислой капусты и с полфунта хлеба.
Утолив голод, он выпил подряд два стакана пива и огляделся. В зале почти никого не было. Напротив него на таком же диванчике, только в другом ряду сидела в одиночестве женщина перед пустым стаканом и смотрела, как Жак расправляется с едой. Была она брюнетка, широкоплечая, ещё молодая. Жак поймал её соболезнующий взгляд и почувствовал лёгкое волнение. Одета слишком скромно для тех профессионалок, что бродят вокруг вокзала. Может, начинающая?.. Глаза их встретились. Жак отвёл взгляд: достаточно только знака с его стороны, и она усядется за его столик. Выражение лица её было наивное и в то же время грустно-умудрённое, и было в этом что-то влекущее, притягательное. Поддавшись искушению, Жак с минуту колебался: как бы его освежило нынче вечером это простое, близкое к природе существо, ровно ничего о нём не знающее… Она открыто следила за ним, казалось, она угадывала его колебания. А он всячески избегал встречаться с ней взглядом.
Наконец он взял себя в руки, расплатился с гарсоном и быстро вышел, не оглянувшись в её сторону.
На улице его сразу пронизал холод. Вернуться домой пешком? Уж очень он устал. Встав на краю тротуара, Жак следил за проезжающими мимо машинами и сделал знак первому свободному такси.
Когда такси остановилось, кто-то коснулся его, — оказывается, та женщина пошла за ним, она тронула его за локоть и с явной натугой произнесла:
— Если хотите, поедемте ко мне. Улица Ламартина.
Он отрицательно, но дружелюбно покачал головой и открыл дверцу машины.
— Хоть довезите меня до улицы Ламартина, дом девяносто семь, — молила женщина, будто решила не отставать от Жака.
Шофёр с улыбкой взглянул на него:
— Ну как, хозяин, поехали на улицу Ламартина, девяносто семь?
Женщине показалось или она сделала вид, что ей показалось, будто Жак согласился, и быстро впорхнула в машину.