— Можете взглянуть на неё, — добавила она, заметив, как дрожат его руки. — Только не разбудите.
Прошло несколько минут. Г‑жа де Фонтанен села. Жером вернулся на цыпочках и плотно прикрыл за собой дверь. Его лицо светилось нежностью, но тревоги уже не было; он опять засмеялся и подмигнул:
— Если б вы видели, как она спит! Лежит на самом краю, под щёчкой ладошка. — Его пальцы очертили в воздухе изящные контуры спящего ребёнка. — Она похудела, но это даже к лучшему, она только похорошела от этого, вы не находите?
Госпожа де Фонтанен не отвечала. Он взглянул на неё, помолчал в нерешительности, потом воскликнул:
— Да ведь вы совсем седая, Тереза!
Она встала и почти подбежала к зеркалу над камином. И правда, оказалось достаточно двух дней, чтобы её волосы, уже тронутые сединой, но всё ещё русые, совсем побелели на висках и вокруг лба. Даниэль наконец понял, что в облике матери показалось ему с первой минуты новым, необъяснимым. Г‑жа де Фонтанен разглядывала себя, не зная, как к этому отнестись, не в силах подавить сожаление; она увидела в зеркале позади себя Жерома, он улыбался ей, и это невольно утешило её. Её седина забавляла его; он дотронулся пальцем до белоснежной пряди, колыхавшейся в свете лампы.
— Ничто вам так не идёт, друг мой, ничто так не оттеняет, — как бы это получше сказать, — не оттеняет молодость вашего взгляда.
Словно оправдываясь, но прежде всего стараясь скрыть удовольствие, она сказала:
— Ах, Жером, это были ужасные ночи и дни. В среду, когда были испробованы все средства, не оставалось уже никакой надежды… Я была совсем одна! Я так боялась!
— Бедный мой друг! — вскричал он с пылкостью. — Я страшно огорчён, ведь мне ничего не стоило приехать! Я был в Лионе в связи с делом, которое вам известно, — продолжал он с такой уверенностью, что она чуть было не начала рыться в памяти. — Я совершенно забыл, что у вас не было моего адреса. Впрочем, я ехал-то всего лишь на сутки, у меня даже пропал обратный билет.
Тут он вспомнил, что давно уже не давал Терезе денег. В ближайшие три недели у него не предвиделось никаких поступлений. Прикинув, сколько денег у него сейчас при себе, он не мог удержаться от гримасы; но поспешил ей объяснить:
— И вся эта поездка оказалась почти впустую, ни одной серьёзной сделки заключить не удалось. Я всё ещё надеялся до последнего дня — да так и вернулся не солоно хлебавши. Эти лионские толстосумы так безумно скучны, так недоверчивы в делах!
И он принялся рассказывать о своей поездке. Сочинял он щедро, без тени смущения, получая удовольствие от собственных выдумок.
Даниэль слушал его; впервые, глядя на отца, он испытывал чувство, похожее на стыд. Потом без причины, без всякой видимой связи он подумал о человеке, про которого рассказала ему та женщина в Марселе, — «мой старик», говорила она, — этот женатый мужчина, с головой ушедший в дела, являлся к ней только днём, потому что вечера он проводил всегда в обществе своей «настоящей жены». Лицо матери, слушающей отца, показалось ему в эту минуту совершенно непонятным. Их взгляды встретились. Что прочитала мать в глазах сына? Быть может, она разобралась в его мыслях лучше, чем он сам? Торопливо, с лёгким недовольством она сказала:
— Иди спать, мой мальчик; ты падаешь от усталости.
Он повиновался. Но, нагибаясь, чтобы её поцеловать, он вдруг представил, как мечется бедная женщина, всеми покинутая, совсем одна, у постели умирающей Женни. И во всём виноват он! При мысли о боли, которую он ей причинил, его затопила нежность. Он обнял её и прошептал на ухо:
— Прости.
Она ждала этого слова с первой минуты, как он вернулся домой; но оно не принесло ей счастья, которое она испытала бы, будь оно сказано раньше. Даниэль это ощутил и рассердился на отца. Г‑жа де Фонтанен тоже поняла это, но рассердилась на сына, потому что он должен был поговорить с ней, пока они были одни.
То ли из озорства, то ли из чревоугодия Жером подошёл к подносу и с забавной гримасой стал его рассматривать.
— Для кого же все эти лакомства?
Его манера смеяться была довольно наигранной: откидывая голову назад, отчего зрачки закатывались в уголки глаз, он трижды выдавливал из себя монотонное «ха»: «Ха! Ха! Ха!»
Придвинув к столу табурет, он взялся за чайник.
— Не пейте этот чай, он остыл, — сказала г‑жа де Фонтанен, подогревая самовар. Он стал было протестовать, и она сказала без улыбки: — Не мешайте мне, пожалуйста.
Они были одни. Чтобы следить за чайником, она подошла поближе и вдыхала витавший над мужем кисловатый аромат мелиссы, вербены. Слегка улыбнувшись, он поднял к ней голову с видом ласковым и покаянным; в одной руке, словно школьник, он держал ломтик хлеба, а свободной рукой обнял жену за талию; он проделал это без всякого смущения, что свидетельствовало об изрядном любовном опыте. Г‑жа де Фонтанен резким движением высвободилась; она боялась собственной слабости. Как только он убрал руку, она снова приблизилась, заварила чай и опять отошла.