Жером не отвечал; но прежде чем она успела отступить, он соскользнул к её ногам и прижался щекой к её бедру, как ребёнок, который хочет силой вырвать себе прощение. Он забормотал:
— Да разве я смогу от тебя уйти? Разве я смогу жить без своих малышей? Я пущу себе пулю в лоб!
Она едва не улыбнулась, таким ребячеством повеяло на неё, когда он поднёс руку к виску, изображая самоубийство. Схватив запястье Терезы, бессильно висевшее вдоль юбки, он стал покрывать его поцелуями. Она высвободила руку и кончиками пальцев погладила его лоб; движение было рассеянным и усталым, почти материнским, и оно только подтверждало её равнодушие. Он обманулся в значении этого жеста и поднял голову; но, взглянув ей в лицо, понял свою ошибку. Она быстро отошла от него. Протянув руку к дорожным часам, стоявшим на ночном столике, она сказала:
— Два часа! Ужасно поздно! Я вас прошу… Завтра.
Он скользнул взглядом по циферблату, потом по приготовленной на ночь широкой кровати, где лежала одинокая подушка.
Она прибавила:
— Вам будет трудно найти экипаж.
Он сделал неопределённый жест, выразивший удивление; у него не было никакой охоты сегодня отсюда уходить. Разве он не у себя дома? Прибранная комната, как всегда, ожидала его; достаточно было пройти через коридор. Сколько раз возвращался он поздно ночью после четырёх, пяти, шести дней отсутствия! И появлялся за завтраком в пижаме, свежевыбритый и громко шутил и смеялся, чтобы побороть у детей молчаливую настороженность, над смыслом которой он не давал себе труда задуматься. Г‑жа де Фонтанен всё это знала, и она проследила сейчас на его лице весь ход его мысли; но она не пошла на попятный и распахнула перед ним дверь в прихожую. Он вышел с тяжёлой душой, но сохраняя невозмутимый вид друга, который прощается с хозяйкой.
Надевая пальто, он вспомнил, что она без денег. Не колеблясь ни секунды, он отдал бы ей всё содержимое своих карманов, хотя он решительно не знал, где ему раздобыть себе деньги на жизнь; но мысль, что этот отвлекающий манёвр может что-то изменить в ритуале его ухода, что, получив от него деньги, она, быть может, не рискнёт столь решительно выпроводить его за дверь, — эта мысль задела его щепетильность; к тому же он испугался, что Тереза может заподозрить в этом расчёт. Он сказал только:
— Друг мой, мне ещё так много нужно вам сказать…
И она, помня о том, что нельзя отступать, но помня также, что деньги необходимы, быстро ответила:
— Завтра, Жером. Я приму вас завтра, если вы придёте. Мы поговорим.
Решив уйти от неё галантно, он схватил её пальцы и прижал к губам. Последовала секунда нерешительности. Затем она отняла руку и отворила дверь на лестницу.
— Что ж, до свиданья, мой друг… До завтра…
Она в последний раз увидела его, — приподняв шляпу и обратив к ней улыбающееся лицо, он шёл по лестнице вниз.
Дверь захлопнулась. Г‑жа де Фонтанен осталась одна. Прижалась лбом к косяку; от глухого стука парадной двери вздрогнул дом. На ковре валялась светлая перчатка. Она бездумно схватила её, прижала к губам, глубоко вдохнула воздух, пытаясь сквозь затхлый запах кожи и табака уловить тонкий и такой знакомый аромат. Потом, увидав себя в зеркале, она покраснела, откинула перчатку на ковёр, резко повернула выключатель и, избавившись благодаря темноте от себя самой, бросилась ощупью к комнатам детей и долго слушала их мерное дыхание.
IX
Антуан и Жак снова сели в фиакр. Лошадь шла медленно, копыта, точно кастаньеты, цокали по мостовой. На улицах было темно. В дряхлой колымаге мгла отдавала сырым сукном. Жак плакал. От усталости и, наверно, ещё от материнской улыбки и поцелуя, которыми его одарила эта дама, в нём наконец пробудились угрызения совести. Что он ответит отцу? Он ощутил полный упадок сил и, выдавая свою тоску, приник к плечу брата, а тот обнял его. Впервые в жизни между ними не встала преградой застенчивость.
Антуан порывался заговорить, но с трудом преодолевал в себе чувство неловкости; в его голосе звучало нарочитое, чуть грубоватое добродушие:
— Ну, полно, старина, полно… Ведь всё позади… К чему теперь себя так казнить…
Он замолчал и только крепче прижал мальчика к себе. Однако любопытство не давало ему покоя.