— Меня в мастерские перевели, — объяснил он и поиграл плечами. — А ведь я так привык к господину Жаку! Ну да ладно, — добавил он, уходя, — жизнь есть жизнь, чего на неё жаловаться… Привет господину Тибо передайте, не в службу, а в дружбу, — скажите, от дядюшки Леона, он меня знает!
— Славный старикан, — сказал Антуан, когда тот вышел.
Ему захотелось продолжить прерванный разговор.
— Я могу, если хочешь, передать ему письмо от тебя, — сказал он. И так как Жак не понимал, о чём идёт речь, добавил: — Разве ты не хотел бы черкнуть несколько слов Фонтанену?
Он упорно пытался уловить на этом невозмутимом лице хоть какой-то намёк на чувство, какую-то память о прошлом, — всё было напрасно. Юноша помотал головой, на этот раз без улыбки:
— Нет, спасибо. Мне нечего ему сказать. Это всё быльём поросло.
Антуан больше не настаивал. Он устал. К тому же и времени оставалось мало; он вынул часы.
— Половина одиннадцатого, через пять минут мне надо идти.
Тут Жак внезапно смутился; казалось, он хочет что-то сказать. Стал спрашивать брата, как его здоровье, когда отправляется поезд, как у него дела с экзаменами. И когда Антуан встал, его поразило, как горестно Жак вздохнул:
— Уже! Посиди ещё немного…
Антуан подумал, что Жака огорчает его холодность, что, может быть, приезд брата доставил малышу куда больше радости, чем это могло показаться по его виду.
— Ты рад, что я приехал? — пробормотал он смущённо.
Жак будто ушёл в какие-то свои мысли; он вздохнул, удивился и ответил с вежливой улыбкой:
— Конечно, я очень рад, спасибо тебе.
— Ну ладно, я постараюсь приехать ещё, до свиданья, — сказал Антуан сердито. Собрав всю свою проницательность, он ещё раз посмотрел младшему брату в глаза; в нём опять пробудилась нежность.
— Я часто думаю о тебе, малыш, — отважился он. — Всё время боюсь, что тебе здесь плохо…
Они были возле двери. Антуан схватил брата за руку.
— Ты мне сказал бы, правда?
У Жака сделалось смущённое лицо. Он наклонился, будто хотел в чём-то признаться. И наконец, решившись, быстро проговорил:
— Хорошо, если б ты дал что-нибудь Артюру, служителю… Он такой старательный…
И, видя, что Антуан озадачен и колеблется, добавил:
— Дашь?
— А неприятностей не будет? — спросил Антуан.
— Нет, нет. Будешь уходить, скажи ему «до свиданья», только повежливее, и сунь тихонько на чай… Сделаешь?
В голосе его звучала почти что мольба.
— Ну конечно. Но ты всё-таки мне скажи, не нужно ли тебе чего. Ответь… тебе здесь не очень худо?
— Да нет же! — отозвался Жак с едва уловимой ноткой раздражения. Потом, опять понизив голос, спросил: — Сколько ты ему дашь?
— Да я не знаю. Сколько? Десяти франков хватит? Или, может, двадцать дать?
— Да, конечно, двадцать франков! — воскликнул Жак с радостным смущением. — Спасибо, Антуан.
И крепко пожал протянутую руку брата.
Выйдя из комнаты, Антуан наткнулся на проходившего мимо служителя. Тот принял чаевые без колебаний, и его открытое лицо, в котором ещё было что-то детское, зарделось от удовольствия. Он проводил Антуана в кабинет директора.
— Без четверти одиннадцать, — засвидетельствовал г‑н Фем. — Вы успеете, но пора отправляться.
Они прошли через вестибюль, где возвышался бюст г‑на Тибо. Антуан взглянул на него уже без иронии. Он теперь понимал, что отец имел полное право гордиться этим учреждением, которое от начала до конца было его детищем; Антуан даже ощутил некоторую гордость оттого, что он сын этого человека.
Господин Фем проводил его до ворот и просил передать господину учредителю самый почтительный привет; говоря, он не переставая похохатывал, щурил глазки за золотыми очками и доверительно стискивал руку Антуана своими по-женски мягкими и пухлыми ручками. Наконец Антуан высвободился. Маленький человечек остался стоять на дороге; хотя сильно припекало, он не надевал шляпы, поднимал приветственно руки, всё время смеялся и в знак дружеского расположения покачивал головой.
«И чего это я разволновался, как девчонка, — убеждал себя Антуан, шагая к станции. — Заведение в полном порядке, и в общем Жаку здесь совсем неплохо».
«Глупее всего, — подумал он вдруг, — что я потерял уйму времени, разыгрывая из себя следователя, вместо того чтобы поболтать по-дружески с Жаком». Теперь ему даже казалось, что Жак расстался с ним без всякого сожаления. «Ну и он тоже виноват, — размышлял он с досадой, — нечего было ему напускать на себя такой равнодушный вид!» И всё же Антуан жалел, что сам не проявил больше сердечности и тепла.