И вдруг ему стало стыдно, что он с таким упоением выставляет перед узником свою вольную жизнь, свои мечты о комфорте; он поймал себя на том, что о комнате Жака заговорил так, словно тому никогда уже не суждено вернуться в неё. Он замолчал. Жак опять напустил на себя равнодушный вид.
— А теперь, — сказал Антуан, чтобы как-то отвлечь Жака, — не пойти ли нам перекусить, а? Ты, должно быть, проголодался?
Он потерял всякую надежду установить с Жаком братский контакт.
Вернулись в город. Улицы, по-прежнему полные народу, гудели, как ульи. Толпа приступом брала кондитерские. Остановившись на тротуаре, Жак заворожённо застыл перед пятиэтажным сооружением из глазированных, сочащихся кремом пирожных; от этого зрелища у него захватило дух.
— Входи, входи, — сказал, улыбнувшись, Антуан.
У Жака дрожали руки, когда он брал протянутую Антуаном тарелку. Сели за столик в глубине лавки перед целой пирамидой выбранных ими пирожных. Из кухни в полуоткрытую дверь врывались ароматы ванили и горячего теста. Безвольно развалившись на стуле, с покрасневшими, будто после слёз, глазами, Жак ел молча и быстро, замирая после каждого съеденного пирожного в ожидании, когда Антуан положит ему ещё, и тут же снова принимался жевать. Антуан заказал две порции портвейна. Жак взял свой стакан, пальцы у него ещё дрожали; отпил глоток, крепкое вино обожгло рот, он закашлялся. Антуан пил мелкими глотками, стараясь не смотреть на брата. Жак осмелел, отхлебнул ещё раз, почувствовал, как портвейн огненным шаром катится в желудок, глотнул опять и опять — и выпил всё до дна. Когда Антуан снова наполнил ему стакан, он сделал вид, что ничего не замечает, и лишь секунду спустя сделал запоздалый протестующий жест.
Когда они вышли из кондитерской, солнце клонилось к закату, на улице похолодало. Но Жак не ощущал прохлады. Щёки у него горели, по всему телу разливалась непривычная, почти болезненная истома.
— Нам осталось ещё три километра, — сказал Антуан, — пора возвращаться.
Жак едва не расплакался. Он сжал в карманах кулаки, стиснул челюсти, повесил голову. Украдкой взглянув на брата, Антуан заметил в нём такую резкую перемену, что даже испугался.
— Это ты от ходьбы так устал? — спросил он.
В его голосе Жак уловил новую нотку нежности; не в состоянии вымолвить ни слова, он обратил к брату искривившееся лицо, на глаза навернулись слёзы.
Не зная, что и подумать, Антуан молча шёл следом. Выбрались из города, перешли мост, зашагали по бечевнику, и тут Антуан подошёл к брату вплотную, взял его за руку.
— Не жалеешь, что отказался от своей обычной прогулки? — спросил он и улыбнулся.
Жак молчал. Но участие брата, его ласковый голос, и дуновение свободы, пьянившее его все эти часы, и выпитое вино, и этот вечер, такой тёплый и грустный… Не в силах совладать с волнением, он разрыдался. Антуан обнял его, поддержал, усадил рядом с собой на откос. Теперь он уж не думал о том, чтобы доискиваться до мрачных тайн в жизни Жака; он испытывал облегчение, видя, как рушится наконец стена безразличия, на которую он наталкивался с самого утра.
Они были одни на пустынном берегу, с глазу на глаз с бегущей водой, одни под мглистым небом, в котором угасал закат; прямо перед ними, раскачивая сухие камыши, болтался на волне привязанный цепью ялик.
Но им предстоял ещё немалый путь, не сидеть же здесь вечно.
— О чём ты думаешь? Отчего плачешь? — спросил Антуан, заставляя мальчика поднять голову.
Жак ещё крепче прижался к нему.
Антуан силился припомнить, какие именно слова вызвали этот приступ слёз.
— Ты потому плачешь, что я напомнил тебе о твоих обычных прогулках?
— Да, — признался малыш, чтобы хоть что-то сказать.
— Но почему? — настаивал Антуан. — Где вы гуляете по воскресеньям?
Никакого ответа.
— Ты не любишь гулять с Артюром?
— Нет.
— Почему ты не скажешь об этом? Если тебе нравился старый дядюшка Леон, нетрудно будет добиться…
— Ах, нет! — прервал его Жак с неожиданной яростью.
Он выпрямился, лицо его выражало такую непримиримую, такую необычайную для него ненависть, что Антуан был потрясён.
Словно не в силах усидеть на месте, Жак вскочил и большими шагами устремился вперёд, увлекая за собой брата. Он ничего не говорил, и через несколько минут Антуан, хотя он и боялся снова сказать что-нибудь невпопад, счёл за благо решительно вскрыть нарыв и заговорил твёрдым тоном: