— Значит, ты и с дядюшкой Леоном не любил гулять?
Широко раскрыв глаза, сжав зубы, Жак продолжал идти, не произнося ни слова.
— А посмотреть на него — он так хорошо к тебе относится, этот дядюшка Леон… — рискнул ещё раз Антуан.
Никакого ответа. Он испугался, что Жак снова спрячется в свою раковину; попытался было взять мальчика за руку, но тот вырвался и почти побежал. Антуан шагал за ним в полной растерянности, не зная, как вернуть его доверие, но тут Жак вдруг всхлипнул, замедлил шаг и, не оборачиваясь, заплакал.
— Не говори об этом, Антуан, не говори никому… С дядюшкой Леоном я не гулял, почти совсем не гулял…
Он умолк. Антуан открыл было рот, чтобы расспросить его подробнее, но каким-то чутьём понял, что лучше промолчать. В самом деле, Жак продолжал дрожащим хриплым голосом:
— В первые дни, да… На прогулке-то он и начал… рассказывать мне всякие вещи. И книги мне стал давать, — я просто поверить не мог, что такие бывают! А потом предложил отправлять мои письма, если я захочу… тогда-то я и написал Даниэлю. Потому что я тебе соврал: я ему писал… Но у меня не было денег на марки. Тогда… нет, ты не знаешь… Он увидел, что я немного умею рисовать. Догадываешься, в чём дело?.. Он стал говорить, что нужно делать. За это он купил мне марку для письма к Даниэлю. Но вечером он показал мои рисунки надзирателям, и они стали требовать новых рисунков, ещё более замысловатых. И дядюшка Леон совсем перестал стесняться и уже больше со мной не гулял. Вместо того чтобы идти в поля, он вёл меня задами, мимо колонии, через деревню… За нами увязывались мальчишки… Переулком, с чёрного хода, мы заходили в харчевню. Он там пил, играл в карты и бог знает чем ещё занимался, а меня на всё это время прятали… в прачечной… под старое одеяло…
— Как прятали?
— Так… в пустой прачечной… запирали на ключ… на два часа…
— Но зачем?
— Не знаю. Наверно, хозяева боялись. Один раз, когда в прачечной сушилось бельё, меня спрятали в коридоре. Трактирщица сказала… сказала… — Он зарыдал.
— Что же она сказала?
— Она сказала: «Никогда не знаешь, что ещё выкинет это воровское…»
Он рыдал так сильно, что не мог продолжать.
— Воровское? — повторил Антуан, наклоняясь к нему.
— «…воровское… отродье…» — договорил наконец мальчик и зарыдал ещё горше.
Антуан слушал; желание узнать, что произошло дальше, оказалось на минуту сильнее, чем жалость.
— Ну?.. — торопил он. — Говори же!
Жак вдруг застыл на месте и ухватился за руку старшего брата.
— Антуан, Антуан! — крикнул он. — Поклянись мне, что ты ничего не скажешь! Поклянись! Если папа узнает, он… Ведь папа любит меня, это его огорчит. Он не виноват, что мы с ним по-разному смотрим на жизнь… — И вдруг взмолился: — Ах, Антуан, но уж ты… Не покидай, не покидай меня, Антуан!
— Да нет, мой малыш, да нет же, поверь, я ведь с тобой… Я никому ничего не скажу, сделаю всё так, как ты захочешь. Но только расскажи мне всё до конца.
И, видя, что Жак не решается продолжать, спросил:
— Он тебя бил?
— Кто?
— Дядюшка Леон.
— Да нет!
Жак был так удивлён, что даже улыбнулся сквозь слёзы.
— Тебя никто не бьёт?
— Нет же.
— Правда? Никогда, никто?
— Никто!
— Ну, рассказывай дальше.
Молчание.
— А новый, Артюр? Он тоже нехорош?
Жак покачал головой.
— В чём же дело? Тоже ходит в кафе?
— Нет.
— Ах, так! Значит, с ним ты гуляешь?
— Да.
— Тогда что же тебе не нравится? Он с тобою груб?
— Нет.
— Так что же? Ты не любишь его?
— Нет.
— Почему?
— Потому.
Антуан не знал, о чём спрашивать дальше.
— Но какого чёрта ты не пожалуешься? — начал он снова. — Почему не расскажешь обо всём директору?
Дрожа всем телом, Жак прильнул к Антуану.
— Нет, нет… Антуан, ты ведь поклялся, правда? Поклялся, что никому не скажешь, — умолял он. — Ничего, ничего, никому!
— Да, да, я сделаю, как ты просишь. Я хочу только знать: почему ты не пожаловался директору на дядюшку Леона?
Жак, не разжимая зубов, мотал головой.
— Может быть, ты считаешь, что директор сам всё знает и смотрит на эти вещи сквозь пальцы? — подсказал Антуан.
— Ах, нет!
— А что ты вообще можешь сказать про директора?
— Ничего.
— Думаешь, что он плохо обращается с другими детьми?
— Нет, с чего ты взял?
— Вид у него любезный, но теперь я не могу ни за что поручиться: дядюшка Леон тоже ведь такой славный на вид! Слышал ли ты про директора что-нибудь худое?
— Нет.
— Может быть, надзиратели боятся? Дядюшка Леон, Артюр — они боятся его?