Он на мгновенье умолк — и опять заговорил, ещё более сбивчиво, и голос у него прерывался:
— И потом, Антуан, я не могу тебе всего сказать… Да ты и сам знаешь… Когда всё время вот так, один, в голову начинает лезть всякая всячина… Тем более… Ну, после рассказов дядюшки Леона, вот… и ещё рисунки… Это хоть какое-то развлечение, понимаешь? Понаделаю их про запас… А ночью они так и стоят перед глазами… Я сам знаю, что это нехорошо… Но один, совсем один, понимаешь? Всегда один… Ах, я зря тебе это рассказываю… Чувствую, потом буду жалеть… Но я так устал сегодня… Просто не могу удержаться…
И заплакал ещё громче.
Он испытывал мучительное чувство — ему казалось, что он невольно лжёт, и чем больше он пытался сказать правду, тем меньше это удавалось. В том, что он говорил, как будто не было ни малейшего искажения истины; однако он сознавал, что тон, каким он об этом говорил, и самый выбор признаний, и смятение, звучавшее в его словах, — всё это давало о его жизни искажённое представление; но поступить по-другому он тоже не мог.
Они почти не двигались с места; впереди была добрая половина пути. Шестой час. Ещё не стемнело, от воды поднимался туман, расползался по берегу, окутывал их обоих.
Поддерживая еле шедшего брата, Антуан напряжённо размышлял. Не о том, что ему делать, — это он знал твёрдо: во что бы то ни стало вырвать отсюда малыша! Он думал о том, как добиться его согласия. Это оказалось нелегко. После первых же слов Жак повис у него на руке, заёрзал, стал напоминать, что Антуан дал клятву никому ничего не говорить, ничего не предпринимать.
— Да нет же, родной мой, я своё слово сдержу, я ничего не стану делать против твоей воли. Но ты послушай меня. Это нравственное одиночество, эта лень, это общение бог знает с кем! Подумать только, ещё утром я воображал, что тебе здесь хорошо!
— Но мне и вправду хорошо!
Всё то, на что он сейчас жаловался, внезапно исчезло, теперь заточение рисовалось ему только в радужном свете: праздность, полная бесконтрольность, оторванность от родных.
— Хорошо? Стыд и срам, если бы это было так! Это тебе-то! Нет, мой мальчик, я никогда не поверю, что тебе нравится гнить в этом болоте. Ты опускаешься, ты тупеешь; это и так слишком затянулось. Я обещал тебе ничего не предпринимать без твоего согласия, и я своё слово сдержу, можешь быть спокоен; но, прошу тебя, давай взглянем на вещи трезво, — вдвоём, как друзья… Разве мы теперь с тобой не друзья?
— Друзья.
— Ты мне веришь?
— Да.
— Тогда чего ты боишься?
— Я не хочу возвращаться в Париж!
— Но сам посуди, мой мальчик, после той жизни, о которой ты мне сейчас рассказал, жизнь в семье не покажется тебе хуже!
— Покажется!
Этот крик души потряс Антуана, он замолчал.
Он был в полном замешательстве. «Чёрт бы меня побрал!» — твердил он про себя, не в состоянии собраться с мыслями. Времени было в обрез. Ему казалось, что он блуждает в потёмках. И вдруг завеса разорвалась. Решение пришло! В мозгу мгновенно выстроился целый план. Он засмеялся.
— Жак! — вскричал он. — Слушай меня и не перебивай. Или лучше ответь: если бы вдруг мы с тобой оказались одни на свете, только ты и я, захотел бы ты уехать со мной, со мной жить?
Мальчик не сразу понял.
— Ох, Антуан, — выговорил он наконец, — да как же? Ведь папа…
Отец закрывал дорогу в будущее. У обоих одновременно мелькнуло: «Как бы всё сразу устроилось, если бы вдруг…» Поймав отражение собственной мысли в глазах брата, Антуан устыдился и отвёл взгляд.
— Да, конечно, — сказал Жак, — если б я мог жить с тобой, только с тобой вдвоём, я бы стал совсем другим! Начал бы заниматься… Я бы учился, и, может, из меня бы вышел поэт… Настоящий…
Антуан нетерпеливым жестом прервал его.
— Так вот, слушай: если я дам тебе слово, что никто, кроме меня, не будет тобой заниматься, ты согласился бы уехать отсюда?
— Д-да…
Он соглашался только из потребности в любви, из нежелания перечить брату.
— А ты дал бы мне право действовать по своему усмотрению, организовать твою жизнь и ученье, приглядывать за тобой, как за сыном?