Он подошёл к кровати.
— Я кому говорю, гадёныш ты этакий!..
Он упёрся обеими руками в плечи Жака и засмеялся странным смехом. Лицо мальчика перекосилось в страдальческой улыбке.
— Под подушкой-то ничего не прячешь? Свечку? Или книжку?
Он сунул руку под одеяло. Но внезапным броском, которого Артюр не мог ни предвидеть, ни предупредить, мальчик вырвался и отпрянул, прижавшись спиною к стене. Его глаза горели ненавистью.
— Ого! — удивился тот, — какие мы нынче чувствительные! — И добавил: — Я бы с тобой не так потолковал…
Говорил он тихо и всё время косился на дверь. Потом, не обращая больше внимания на Жака, зажёг керосиновую лампу, которую оставляли на всю ночь, запер отмычкой коробку выключателя и, насвистывая, вышел.
Жак услышал, как в замке дважды повернулся ключ и служитель ушёл, шаркая верёвочными туфлями по кафельному полу. Тогда он перебрался на середину кровати и, вытянув ноги, лёг на спину. Зубы у него стучали. Доверие покинуло его. Вспомнив события дня и свои признания, он содрогнулся от бешенства, которое тут же сменилось беспросветным унынием: ему привиделся Париж, Антуан, отчий дом, пререкания, занятия, постоянный надзор… Ох, какую же он совершил непоправимую ошибку, — отдался в руки врагов! «Что им всем от меня надо, что им надо от меня!» По щекам текли слёзы. Как за соломинку, цеплялся он за надежду, что таинственный план Антуана окажется невыполнимым, что г‑н Тибо воспротивится этому. Отец представился ему единственным спасителем. Да, конечно, ничего из всего этого не выйдет, и его снова оставят в покое, здесь, в колонии. Здесь одиночество, здесь желанный бездумный покой. На потолке мерцали, непрерывно дрожа над самой головой, отсветы ночника. Здесь блаженство, покой.
IV
В сумраке лестницы Антуан столкнулся с секретарём отца, г‑ном Шалем; тот крысой крался вдоль стены и, завидев Антуана, замер с растерянным видом.
— А, это вы?
Он перенял от своего патрона пристрастие к риторическим вопросам.
— Плохие новости, — зашептал он. — Университетская клика выставила кандидатом декана филологического факультета, — пятнадцать голосов потеряно, самое меньшее; а с голосами юристов это составит двадцать пять. Каково! Вот что значит — не везёт. Патрон вам всё объяснит. — От робости он вечно покашливал и, считая, что у него хронический катар, целыми днями сосал пастилки. — Я побежал; маменька, должно быть, уже беспокоится, — сказал он, видя, что Антуан не отвечает.
Он вынул часы, поднёс их к уху, потом поглядел на стрелки, поднял воротник и исчез.
Вот уже семь лет, как этот человечек в очках ежедневно работал у г‑на Тибо, но Антуан знал его не больше, чем в первый день. Говорил он мало, тихим голосом и высказывал лишь прописные истины, громоздя друг на друга синонимы. Проявлял пунктуальность, был одержим множеством мелких привычек. Жил с матерью, к которой относился с трогательной заботливостью. Его имя было Жюль, но из уважения к своей собственной персоне г‑н Тибо величал своего секретаря «господин Шаль». Антуан и Жак прозвали его «Пастилкой» и «Скукотой».
Антуан прямо прошёл в кабинет отца, который, прежде чем отправиться спать, приводил у себя на столе в порядок бумаги.
— А, это ты? Плохие новости!
— Да, — перебил его Антуан. — Мне господин Шаль уже рассказал.
Господин Тибо коротким рывком выпростал подбородок из-под воротничка; он не любил, когда то, о чём он собирался сообщить, оказывалось уже известным. Антуану, однако, было сейчас не до того; он думал о предстоящем разговоре, и его заранее охватывал страх. Но он вовремя взял себя в руки и сразу перешёл в наступление:
— У меня тоже очень плохие новости: Жаку нельзя больше оставаться в Круи. — Он перевёл дух и договорил залпом: — Я прямо оттуда. Видел его. Говорил с ним. Обнаружились весьма прискорбные вещи. И я пришёл с тобой об этом поговорить. Его необходимо забрать оттуда как можно скорее.
Оскар Тибо остолбенел. Его изумление выдал лишь голос:
— Ты?.. В Круи? Когда? Зачем? И меня не предупредил? Рехнулся ты, что ли? Объясни, в чём дело.
Хотя на душе у Антуана немного полегчало после того, как первое препятствие осталось как будто бы позади, всё же он чувствовал себя скверно и не в силах был снова заговорить. Наступило зловещее молчание. Г‑н Тибо открыл глаза; потом они медленно, как бы помимо его воли, опять закрылись. Тогда он сел за стол и положил на него кулаки.
— Объяснись, мой милый, — сказал он. И спросил, торжественно отбивая кулаком каждый слог: — Ты говоришь, что был в Круи? Когда?
— Сегодня.
— Каким образом? С кем?
— Один.
— И тебя… впустили?
— Естественно.