— Для меня речь может идти только о нём, — перебил его аббат, не повышая голоса. — После всего, что мне довелось узнать, я считаю, что физическое и нравственное здоровье этого ребёнка подвергается самой серьёзной опасности. — Он задумался на секунду, потом чётко и неторопливо выговорил: — И что ему и дня нельзя дольше оставаться там, где он сейчас находится.
— Что? — только и мог вымолвить г‑н Тибо.
Наступило молчание. Уже второй раз за эти полсуток г‑ну Тибо наносили удар в самое чувствительное место. Его охватил гнев, но он сдержался.
— Мы ещё поговорим об этом, — бросил он, выпрямляясь.
— Простите, простите, — сказал священник с неожиданной живостью. — Самое мягкое, что можно по этому поводу сказать, это то, что вы допустили… весьма предосудительную небрежность. — У него была своеобразная манера чётко и мягко выговаривать некоторые слова, слегка их растягивать и, не изменяя выражения лица, подносить при этом к губам указательный палец, словно требуя внимания. — Весьма предосудительную… — повторил он ещё раз и поднёс палец к губам. Потом, помолчав, добавил: — Речь идёт о том, чтобы как можно скорее исправить содеянное зло.
— Как? Чего вы от меня хотите? — закричал г‑н Тибо, не в силах больше сдерживаться. Он воинственно нацелился на священника своим носом. — Прикажете мне прервать без всякой причины лечение, которое уже дало превосходные результаты? Вернуть домой этого негодяя? Снова терпеть его выходки? Благодарю покорно!
Он сжал кулаки с такой силой, что затрещали суставы, и прохрипел сквозь зубы:
— По совести говорю: нет, нет и нет!
Невозмутимо пошевеливая руками, аббат, казалось, говорил: «Как вам будет угодно».
Господин Тибо встал одним рывком. Судьба Жака решалась вторично.
— Дорогой мой аббат, — начал он, — я вижу, с вами сегодня нельзя говорить, и я ухожу. Но позвольте сначала вам заметить, что вы даёте волю своей фантазии — совершенно как Антуан. Разве похож я на изверга-отца? Разве не сделал я всего, что было в моих силах, дабы обратить это дитя к добру, — любовью, снисходительностью, благим примером, влиянием семейной жизни? Разве не вытерпел я от него за долгие годы всё то, что отец вообще в силах вытерпеть от сына? Будете ли вы отрицать, что все мои благие порывы остались безрезультатны? К счастью, я вовремя понял, что мой долг состоит в другом, и, как ни мучительно мне это было, я, не колеблясь, пошёл на самые суровые меры. Тогда вы одобрили меня. Господь бог наделил меня некоторым опытом, и я всегда чувствовал, что, внушив мне мысль основать в Круи этот специальный корпус, провидение давало мне возможность запастись лекарством от моего собственного недуга. Разве я не заставил себя мужественно испить чашу сию? Много ли в мире отцов, которые нашли бы в себе силы поступить так же, как я? Разве мне есть в чём себя упрекнуть? Совесть у меня, слава богу, чиста, — заключил он, и чуть заметная протестующая нотка прорвалась в его голосе. — Я желаю всем отцам, чтобы совесть у них была бы так же спокойна, как у меня! А теперь я ухожу.
Он отворил дверь; на его лице появилась довольная улыбка, и он добавил саркастическим тоном, смачно, с лёгким нормандским выговором:
— К счастью, голова у меня будет покрепче, чем у вас у всех.
Аббат молча последовал за ним в прихожую.
— Ну, что ж, до скорой встречи, дорогой аббат, — сказал г‑н Тибо уже без всякой досады, стоя на площадке.
Он повернулся для прощального рукопожатия, но тут аббат заговорил — мечтательно и без всяких предисловий:
— «Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей, став, молился сам в себе так: „Боже! благодарю тебя, что я не таков, как прочие люди. Пощусь два раза в неделю; даю десятую часть из всего, что приобретаю“. Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: „Боже! будь милостив ко мне, грешнику!“»
Господин Тибо приоткрыл веки и увидел, как его духовник в сумраке прихожей подносит палец к губам:
— «Сказываю вам, что сей пошёл оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится».
Толстяк, не дрогнув, выдержал удар; он застыл, глаза его оставались закрыты. Молчание затягивалось, и он решился ещё раз взглянуть, что происходит; оказалось, аббат успел уже бесшумно притворить створку; г‑н Тибо остался один перед запертой дверью. Он пожал плечами, круто повернулся и пошёл. Но на половине лестничного пролёта остановился; его рука вцепилась в перила; он тяжело дышал и дёргал подбородком, точно норовистый конь, не желающий терпеть узды.