— Нет, — пробормотал он.
И, более не колеблясь, отправился домой.
Весь день он пытался забыть то, что произошло. Но когда под вечер г‑н Шаль не сразу ему подал требуемую папку, он неожиданно пришёл в ярость и сдержался с большим трудом. Антуан дежурил в больнице. Обед прошёл в молчании. Не дожидаясь, пока Жизель доест сладкое, г‑н Тибо сложил салфетку и ушёл к себе.
Пробило восемь. «Я мог бы сегодня ещё разок туда зайти, — подумал он, сел за стол и твёрдо решил не ходить. — Он опять заговорит о Жаке. Сказано нет, — значит, нет».
«Но что хотел он сказать своей притчей о фарисее?» — в сотый раз задал он себе тот же вопрос. И вдруг у него задрожала нижняя губа. Г‑н Тибо всегда испытывал страх перед смертью. Он выпрямился и сквозь бронзу, которой был заставлен камин, отыскал в зеркале своё отражение. Его черты утратили самодовольную уверенность, которая с годами маской легла на его лицо и с которой он не расставался даже наедине с самим собою, даже на молитве. Он содрогнулся. Опустив бессильно плечи, снова рухнул в кресло. Он уже видел себя на смертном одре и в страхе спрашивал себя, не придёт ли он к кончине с пустыми руками. В отчаянии цеплялся он за мнение ближних о нём. «Ведь я же порядочный человек!» — мысленно твердил он; утверждение звучало, однако, как вопрос; он больше не мог отделываться пустыми словами, он переживал одну из тех редких минут, когда человек исследует такие глубины своей души, куда он ещё ни разу не заглядывал. Судорожно вцепившись в подлокотники кресла, он всматривался в свою жизнь и не находил в ней ни одного достойного поступка. Из забвения выплывали тягостные воспоминания. Одно из них, мучительнее всех других, вместе взятых, предстало перед ним с такой неумолимой отчётливостью, что он спрятал лицо в ладони. Наверное, впервые в жизни г‑ну Тибо стало стыдно. Вот и ему довелось познать величайшее отвращение к самому себе, до того нестерпимое, что человек готов пойти на любую жертву, лишь бы искупить свой грех, вымолить у бога прощение, возвратить отчаявшейся душе покой, вернуть ей надежду на вечное спасение. О, вновь обрести господа… Но сперва обрести уважение священника, господнего слуги… Да… Ни часу больше не жить в этом проклятом одиночестве, под бременем осуждения…
На воздухе он успокоился. Чтобы добраться быстрее, он взял такси. Ему открыл аббат Векар; лицо его, освещённое лампой, которую он приподнял, чтобы узнать посетителя, было бесстрастно.
— Это я, — сказал г‑н Тибо; он машинально протянул руку и молча направился в рабочий кабинет.
— Я пришёл не для того, чтобы опять заводить разговор о Жаке, — сразу заявил он, едва успев сесть.
И, видя, что руки священника примирительно встрепенулись, сказал:
— Поверьте, не стоит к этому возвращаться. Вы заблуждаетесь. Впрочем, если вам так хочется, поезжайте сами в Круи, посмотрите, что там и как; вы убедитесь, что я прав. — Потом продолжал с какой-то смесью резкости и простодушия: — Уж не сердитесь, что утром я был так раздражителен. Вы ведь знаете, я так вспыльчив, я просто не смог… Но, откровенно говоря… Вы тоже немного пересолили, ну, с тем фарисеем, помните? Пересолили. Я имею полное право на вас обидеться, чёрт возьми! Что там ни говорите, а вот уж тридцать лет, как я посвящаю католическим заведениям всё своё время, все свои силы, более того — львиную долю своих доходов. И всё это для того, чтобы услышать из уст священника, друга своего, что я… что я не… признайтесь, что это несправедливо!
Аббат глядел на своего духовного сына, словно говоря: «И всё равно в каждом слове вашем слышна гордыня…»
Молчание затягивалось.
— Дорогой мой аббат, — начал г‑н Тибо уже не столь уверенным тоном, — я допускаю, что я не вполне… Ну, ладно, согласен: я слишком часто… Но таков уж, как говорится, у меня характер… Разве вы не знаете, что я за человек? — Он, как милостыню, вымаливал снисхождения. — Ах, путь к благодати труден… Вы один можете меня поддержать, руководить мною… — И вдруг пролепетал: — Я старею, мне страшно…
Аббата растрогала перемена в голосе. Он понял, что не следует дольше молчать, и придвинул свой стул поближе к г‑ну Тибо.
— А теперь и я в нерешительности, — сказал он. — К тому же, дорогой друг, что я могу ещё добавить, после того как слова Писания так глубоко вошли в ваше сердце? — Он на мгновенье задумался. — Я понимаю, господь доверил вам высокий пост; трудясь во славу божию, вы завоевали у людей авторитет, добились почестей; и всё это вполне заслужено вами; ну как же тут не смешать славу господню со своей собственной? Как не поддаться соблазну и не предпочесть — ну, самую малость — славу свою славе его? Я понимаю…