— О, если говорить по правде, она на меня вовсе и не сердилась, наоборот.
Улыбка застыла у неё на губах.
— Она была так несчастна, тётя Тереза, вы даже представить себе не можете: ей нужно было уходить, потому что внизу её кто-то ждал. И она знала, что вот-вот может прийти дядя Жером, потому что он уже много раз к нам приходил, они даже музыкой занимались вместе с господином Раулем; но в последний раз он сказал, что ноги его больше у нас не будет, пока здесь господин Арвельде. И вот, уходя, мама велела мне передать дяде Жерому, что она уезжает надолго, а меня оставляет и просит его обо мне позаботиться. Я уверена, он бы так и сделал, но я не решилась ему об этом сказать, когда он пришёл. Он страшно рассердился, я боялась, что он кинется за ними в погоню, и я нарочно ему соврала, сказала, что жду её с минуты на минуту. Он везде её искал, думал, она ещё в Брюсселе. Но я уже больше не могла этого выносить, не могла там оставаться; во-первых, потому что лакей господина Рауля… ах, я его ненавижу! — Она вздрогнула. — У него такие глаза, тётя Тереза!.. Ненавижу его! И когда дядя Жером мне сказал о сердобольной душе, я вдруг сразу решилась. Вчера утром он дал мне немножко денег, и я поскорее ушла, чтобы лакей у меня их не отобрал, и до вечера пряталась в церквах, а потом села в ночной пассажирский поезд.
Она говорила быстро, потупившись. Когда она подняла голову, на лице г‑жи де Фонтанен, всегда очень ласковом, было написано такое негодование, такая суровость, что Николь умоляюще всплеснула руками:
— Тётя Тереза, не судите маму так строго, поверьте мне, она ни в чём не виновата. Я ведь тоже не всегда веду себя хорошо, я очень её стесняю, разве я сама не вижу! Но теперь я уже большая, я не могу так жить. Нет, я больше так не могу, — повторила она, сжав губы. — Я хочу работать, зарабатывать себе на жизнь, не быть никому в тягость. Вот почему я приехала, тётя Тереза. Кроме вас, у меня нет никого. Что мне ещё было делать? Приютите меня всего на несколько дней, хорошо, тётя Тереза? Только вы одна можете мне помочь.
Госпожа де Фонтанен была так растрогана, что не в состоянии была выговорить ни слова. Могла ли она когда-нибудь думать, что эта девочка станет ей вдруг так дорога? Она смотрела на неё с нежностью, которая была сладка ей самой и унимала собственную боль. Девочка была сейчас, возможно, не так хороша, как прежде; губы обметало лихорадкой; но глаза! Тёмные, серо-голубые, даже, пожалуй, слишком большие, слишком круглые… И какая честность, какое мужество в их ясном взгляде!
Когда к г‑же де Фонтанен вернулась способность улыбаться, она наклонилась к Николь:
— Моя дорогая, я тебя поняла, я уважаю твоё решение и обещаю тебе помочь. Но на первых порах поживи здесь у нас, тебе нужен отдых.
Она сказала «отдых», а взгляд говорил — «любовь». Николь это поняла, но не позволила себе растрогаться.
— Я буду работать, я не хочу никому быть в тягость.
— А если мама вернётся за тобой?
Ясный взгляд потемнел и сделался на удивление жёстким.
— Ну уж нет, ни за что! — хрипло выговорила она.
Госпожа де Фонтанен притворилась, что не слышит. Она сказала только:
— Я бы с радостью оставила тебя здесь… навсегда.
Девушка встала, пошатнулась и вдруг, соскользнув на пол, положила голову тётке на колени. Г‑жа де Фонтанен гладила её по щеке и думала о том, что нужно коснуться ещё некоторых вопросов.
— Ты насмотрелась, моя девочка, такого, чего в твоём возрасте видеть не следует… — решилась она наконец.
Николь хотела выпрямиться, но тётка ей не дала. Она не хотела, чтобы та увидела, как она покраснела. Прижимая лоб девочки к своему колену и рассеянно наматывая на палец светлую прядь, она подыскивала слова:
— Ты уже о многом догадываешься… О таком, что должно оставаться… тайным… Понимаешь меня?
Она наклонилась к Николь и заглянула ей в глаза; там вспыхнули искры.
— О тётя Тереза, вы можете быть спокойны… Никому… Никому! Всё равно бы никто не понял, все стали бы маму обвинять.
Она хотела скрыть от людей поведение матери — почти так же, как г‑жа де Фонтанен пыталась скрывать поведение Жерома от своих детей. Они неожиданно становились сообщниками. Это стало ясно, когда Николь, на мгновенье задумавшись, подняла к ней оживившееся лицо:
— Послушайте, тётя Тереза. Вот что мы должны им сказать: маме пришлось самой зарабатывать себе на жизнь, и она нашла выгодное место за границей. В Англии, например… Такое место, что неудобно было взять меня с собой… Погодите… ну, скажем, место учительницы. — И прибавила с детской улыбкой: — А раз мама уехала, никто не удивится, что я такая грустная, правда?