— Ладно, ладно… — проворчал он, рывками высвобождая шею из воротничка.
Повышенная чувствительность сына, на его взгляд, ничего хорошего не предвещала.
Когда они зашли к Мадемуазель, она одевала Жизель, чтобы идти к вечерне. Увидев в дверях вместо непоседливого чертёнка, которого она ожидала, длинного бледного подростка с покрасневшими глазами, Мадемуазель сложила молитвенно руки, и лента, которую она хотела вплести в волосы девочки, выскользнула у неё из пальцев. Она была так потрясена, что не сразу решилась его поцеловать.
— Боже мой! Так это ты? — вымолвила она наконец, кидаясь к нему.
Она прижимала его к своей пелеринке, потом отступала назад, чтобы получше его разглядеть, и сверкающими глазами впивалась в него, так и не находя в его лице дорогих ей некогда черт.
Жиз, ещё больше обманутая в своих ожиданиях, уставилась смущённо в ковёр и кусала губы, чтобы не расхохотаться. Первая улыбка Жака пришлась на её долю.
— Ты меня не узнаёшь? — сказал он, направляясь к ней. Лёд был сломан. Она бросилась ему на шею, потом взяла за руку и принялась скакать вокруг, как козлёнок. Но в этот день она так и не решилась с ним заговорить и даже не спросила, видел ли он её цветы.
Вниз спустились все вместе. Жизель не выпускала руку своего Жако и молча прижималась к нему с чувственностью молодого зверька. Они расстались на нижней площадке. Но в подъезде она обернулась и обеими руками послала ему сквозь стеклянную дверь крепкий воздушный поцелуй, которого он не увидел.
Когда они снова остались одни, Антуан, взглянув на брата, сразу понял, что после свидания с родными у него на душе полегчало и состояние переменилось к лучшему.
— Как ты думаешь, нам с тобой будет хорошо здесь вдвоём? Ответь!
— Да.
— Да ты садись, располагайся поудобнее; бери вон то большое кресло, увидишь, как в нём хорошо. Я пойду займусь чаем. Есть хочешь? Пойди, принеси сюда пирожные.
— Спасибо, я не хочу.
— Зато я хочу!
Ничто не могло испортить Антуану хорошее настроение. Этот труженик и затворник обрёл наконец сладостную возможность кого-то любить, защищать, с кем-то делиться. Он беспричинно смеялся. Хмельное блаженство, овладевшее им, располагало его к излиянию чувств, что в обычное время было ему мало свойственно.
— Папиросу? Нет? Ты смотришь на меня… Ты не куришь? Ты смотришь на меня всё время так, будто… будто я расставляю тебе сети! Брось, старина, больше непринуждённости, какого чёрта, побольше доверия. Ты ведь уже не в исправительной колонии! Ты всё ещё мне не доверяешь? Скажи!
— Да нет.
— Тогда в чём же дело? Или ты боишься, что я тебя обманул, вернуться уговорил, а свободы, на которую ты надеешься, не дам?
— Н… нет.
— Чего ты боишься? Жалеешь о чём-то?
— Нет.
— Тогда что же? Что творится в упрямой твоей башке? А?
Он подошёл к мальчику; ему хотелось наклониться, поцеловать его, — но он сдержался. Жак поднял на Антуана тусклый взгляд. Видя, что брат ждёт ответа, проговорил:
— Почему ты меня об этом спрашиваешь? — И, вздрогнув, почти прошептал: — Какое это имеет значение?
Наступило короткое молчание. Антуан глядел на младшего брата с таким сочувствием, что тому опять захотелось плакать.
— Ты словно болен, малыш, — грустно сказал Антуан. — Но это пройдёт, поверь. Только позволь мне заботиться о тебе… Любить тебя, — добавил он робко и не глядя на мальчика. — Мы ещё плохо друг друга знаем. Сам посуди, девять лет разницы, ведь это огромная пропасть, пока ты был ребёнком. Тебе было одиннадцать лет, а мне двадцать; что общего могло быть у нас? Теперь совсем другое дело. Я даже не знаю, любил ли я тебя раньше; я просто не задумывался над этим. Видишь, как я с тобой откровенен. Но я чувствую, что и в этом произошла перемена. Я очень рад, очень… я даже тронут, оттого что ты здесь, возле меня. Жизнь для нас обоих станет легче и лучше. Не веришь? Пойми ты: теперь, уходя из больницы, я буду спешить домой — к нам домой. Приду — и застану тебя за письменным столом, увлечённого занятиями. Верно? А вечерком спустимся пораньше от отца, сядем каждый у себя, под лампой, а двери оставим открытыми, чтобы видеть друг друга, чтобы чувствовать, что мы тут, по соседству… А то заговоримся, заболтаемся, как двое друзей, так что и спать идти не захочется… Что с тобой? Ты плачешь?
Он подошёл к Жаку, присел на подлокотник кресла и, после недолгого колебания, взял его за руку. Жак отвернул заплаканное лицо, стиснул руку Антуана и долго не отпускал, лихорадочно сжимая.
— Антуан! Антуан! — воскликнул он наконец сдавленным голосом. — Если б ты только знал, что со мной было за этот год…
Он так отчаянно зарыдал, что Антуан не решился ни о чём спрашивать. Он обнял брата за плечи и нежно прижал к себе. Однажды, в сумраке фиакра, во время их первого разговора по душам, ему уже довелось испытать это ощущение пьянящей жалости, этот внезапный прилив силы и воли. С тех пор довольно часто приходила ему в голову мысль, которая сейчас обрела вдруг странную чёткость. Он встал и принялся шагать из угла в угол.