Жак сидел у стола. Перед ним лежал раскрытый альбом. Лизбет присела на подлокотник кресла; когда она наклонялась, он чувствовал её дыхание, и завитки её волос щекотали ему ухо. Он не испытывал никакого чувственного волнения. Он успел уже познать извращённость; но теперь его манил другой мир; ему казалось, что он открыл в себе совсем иные чувства, — он почерпнул их из только что проглоченного английского романа, — целомудренная любовь, ощущение чистоты и блаженной полноты бытия.
Весь день воображение во всех подробностях рисовало ему завтрашнее свидание: они в квартире одни, он совершенно точно знает, что никто их в это утро не потревожит; он усаживает Лизбет на диван, справа от себя, она опускает голову, а он стоит и видит сквозь кудряшки затылок и шею в вырезе корсажа; она не смеет поднять на него глаза; он наклоняется к ней: «Я не хочу, чтобы вы уезжали…» Только тогда она поднимает голову и вопросительно глядит на него, а он вместо ответа запечатлевает на её лбу поцелуй — обручальный поцелуй. «Через пять лет мне будет двадцать. Я скажу папе: „Я уже не ребёнок“. Если они станут мне говорить: „Ведь это племянница консьержки“, — я… — Он угрожающе взмахнул рукой. — „Невеста! Невеста!.. Вы моя невеста!“» Комната показалась ему слишком тесной для такой радости. Он выбежал из дома. На улице было жарко. Он с наслаждением шагал, подставив лицо солнцу. «Невеста! Невеста! Невеста! Она моя невеста!»
Утром он спал так крепко, что не слышал даже звонка, и вскочил с постели, узнав её смех, раздававшийся в комнате Антуана. Когда он к ним вошёл, Антуан позавтракал и, уже собираясь уходить, держал Лизбет обеими руками за плечи.
— Слышишь? — говорил он угрожающим тоном. — Если ты ещё хоть один раз дашь ей кофе, ты будешь иметь дело со мной!
Лизбет смеялась своим особенным смехом; она отказывалась верить, чтобы чашка хорошего, горячего и сладкого кофе с молоком по-немецки могла повредить матушке Фрюлинг.
Они остались одни. На подносе лежали посыпанные анисом крендельки, которые накануне она испекла для него. Она почтительно смотрела, как он завтракает. Он досадовал на свой аппетит. Всё складывалось совсем не так, как ему рисовалось; он не знал, с чего начать, как совместить действительность с той сценой, которую он так досконально продумал. В довершение всех бед позвонили. Это была уж полная неожиданность: приковыляла матушка Фрюлинг; она ещё не совсем здорова, но ей лучше, гораздо лучше, и она пришла повидаться с г‑ном Жаком. Лизбет пришлось провожать её в швейцарскую, усаживать в кресло. Время шло. Лизбет не возвращалась. Жак вообще не переносил, когда на него давили обстоятельства. Он метался из угла в угол, охваченный жгучим чувством досады; это было похоже на его прежние вспышки. Метался, стиснув челюсти и сунув в карманы сжатые кулаки. О ней он уже думал с негодованием.