Тем временем близился день отъезда Лизбет; она должна была покинуть Париж ночным поездом в воскресенье, — и всё не могла собраться с духом сказать об этом Жаку.
В воскресенье, в час обеда, зная, что брат наверху, Антуан прошёл к себе. Лизбет его ждала. Она со слезами прильнула к его плечу.
— Ну как? — спросил он со странной улыбкой.
Она отрицательно покачала головой.
— И ты сейчас уезжаешь?
— Да.
Он раздражённо пожал плечами.
— Он тоже виноват, — сказала она. — Он об этом не думает.
— Ты обещала подумать за него.
Лизбет взглянула на Антуана. Она немножко презирала его. Ему не понять было, что Жак для неё «совсем не то». Но Антуан был красив, в нём было что-то роковое, ей это нравилось, и она прощала ему, что он такой же, как все.
Она приколола брошь к занавеске и рассеянно стала раздеваться, думая уже о предстоящей дороге. Когда Антуан сжал её в объятьях, она отрывисто засмеялась, и смех долго замирал у неё в груди.
— Liebling… Будь нежен в последний наш вечер…
Антуана весь вечер не было дома. Около одиннадцати Жак услышал, как брат вернулся, как он тихо прошёл к себе в комнату. Жак уже ложился и не стал окликать Антуана.
Он скользнул в постель и вдруг наткнулся коленом на что-то твёрдое, — какой-то свёрток, какой-то подарок! Это оказались завёрнутые в оловянную бумажку анисовые крендельки, липкие от жжёного сахара, а в шёлковом платочке с инициалами Жака — сиреневый конвертик:
«Моему возлюбленному!»
Она ему никогда ещё не писала. Она словно пришла к нему, склонилась над изголовьем. Распечатывая конверт, он смеялся от удовольствия.
Господин Жак!
Когда вы получите это заветное письмо, я буду уже далеко…
Строки заплясали у него перед глазами, на лбу выступил пот.
…я буду уже далеко: сегодня, поездом 22.12, я отправляюсь с Восточного вокзала в Страсбург…
— Антуан!
Вопль был такой душераздирающий, что Антуан кинулся в комнату брата, думая, что тот поранил себя.
Жак сидел на кровати, руки у него были широко раскинуты, рот приоткрыт, в глазах застыла мольба; казалось, он умирает и один Антуан в силах ему помочь. Письмо валялось на одеяле. Антуан пробежал его без особого удивления: он только что проводил Лизбет на вокзал. Он нагнулся к брату, но тот его остановил:
— Молчи, молчи… Ты не знаешь, Антуан, ты не можешь понять…
Он говорил точно те же слова, что и Лизбет. Лицо у него было упрямое, взгляд тяжёл и неподвижен; он напоминал прежнего Жака-мальчишку. Внезапно он глубоко вздохнул, губы задрожали, и он, словно прячась от кого-то, отвернулся, повалился на подушку и зарыдал. Одна рука его так и осталась за спиной; Антуан дотронулся до судорожно сжатой ладони, и она тотчас вцепилась ему в руку; Антуан ласково её пожал. Он не знал, что говорить, и молча глядел на сотрясаемую рыданиями сгорбленную спину брата. Лишний раз убеждался он в том, что под пеплом беспрестанно тлеет огонь, готовый вспыхнуть в любую минуту; и он понял всю тщетность своих педагогических притязаний.
Прошло полчаса; рука Жака разжалась; он больше не плакал, только дышал тяжело. Постепенно дыхание стало ровнее, он задремал. Антуан не шевелился, не решаясь уйти. С тревогой думал он о будущем малыша. Подождав ещё с полчаса, он на цыпочках вышел, оставив приоткрытой дверь.
На другой день, когда Антуан уходил из дому, Жак ещё спал — или притворялся, что спит.
Они встретились наверху, за семейным столом. У Жака было утомлённое лицо, в уголках рта залегла презрительная складка, он держался с видом непризнанного маленького гения. За весь обед он ни разу не взглянул на Антуана; он отвергал даже жалость. Антуан это понял. Впрочем, ему и самому не улыбалось говорить о Лизбет.
Их жизнь снова вошла в привычную колею, словно ничего и не произошло.
X
Однажды вечером, перед ужином, разбирая свежую почту, Антуан с удивлением обнаружил адресованный ему конверт, в котором оказалось запечатанное письмо на имя брата. Почерк был ему незнаком, но Жак был рядом, и Антуану не хотелось показывать Жаку, что он колеблется.
— Это тебе, — сказал он.
Жак ринулся к нему и залился румянцем. Антуан, листавший какой-то издательский каталог, не глядя, протянул ему конверт. Подняв голову, он увидел, что Жак сунул письмо в карман. Их глаза встретились; во взгляде Жака был вызов.
— Почему ты так на меня смотришь? — сказал Жак. — Разве я не имею права получать письма?
Ни слова не говоря, Антуан взглянул на брата, повернулся спиной и вышел из комнаты.
За ужином он беседовал с г‑ном Тибо и ни разу не обратился к Жаку. Потом, как всегда, они спустились вдвоём к себе, но не обменялись ни словом. Антуан ушёл в свою комнату, но едва успел сесть за стол, как без стука вошёл Жак, с дерзким видом шагнул к нему и швырнул на стол распечатанное письмо.