— Раз уж ты следишь за моей перепиской!
Не читая, Антуан сложил листок и протянул брату. Жак не взял, — тогда он разжал пальцы, и письмо упало на ковёр. Жак подобрал его и сунул в карман.
— Зачем же было напускать на себя такой грозный вид? — спросил он с усмешкой.
Антуан пожал плечами.
— И вообще, если хочешь знать, это мне надоело! — продолжал Жак, повышая вдруг голос. — Я уже не ребёнок… Я хочу… я имею право…
Внимательный и спокойный взгляд Антуана выводил его из себя.
— Говорю тебе, мне это надоело! — заорал он.
— Что именно?
— Всё.
Его лицо утратило всякую привлекательность; выпученные глаза, оттопыренные уши, открытый рот придавали ему глупый вид; он всё больше краснел.
— Кстати сказать, это письмо попало сюда просто по ошибке! Я велел писать мне до востребования! Там я буду, по крайней мере, получать письма, какие захочу, и не обязан буду ни перед кем отчитываться!
Антуан глядел на него по-прежнему молча. Молчание было ему выгодно, оно помогало скрыть замешательство: никогда ещё мальчик не разговаривал с ним в таком тоне.
— Во-первых, я хочу встретиться с Фонтаненом, слышишь? Никто не может мне помешать!
Антуана вдруг осенило: почерк из серой тетради! Несмотря на свои обещания, Жак переписывается с Фонтаненом. А г‑жа де Фонтанен знает об этом? Неужто она разрешает эту тайную переписку? Антуану впервые приходилось брать на себя отцовскую роль; со дня на день могло случиться, что он окажется перед г‑ном Тибо в том самом положении, в каком сейчас находился перед ним Жак. Всё переворачивалось вверх дном.
— Значит, ты писал Даниэлю? — спросил он, нахмурясь.
Жак дерзко глянул на него и утвердительно кивнул.
— И ничего мне не сказал?
— Ну и что же? — ответил тот.
Антуан еле удержался, чтоб не влепить наглецу пощёчину. Он сжал кулаки. Спор принимал опасный оборот, можно было испортить всё, что налаживалось с таким трудом.
— Убирайся вон! — сказал он, делая вид, что все эти препирательства его утомили. — Ты сегодня сам не знаешь, что говоришь.
— Я говорю… Я говорю, что мне это надоело! — крикнул Жак и топнул ногой. — Я больше не ребёнок. Я хочу бывать у кого мне заблагорассудится. Мне надоело так жить. Я хочу видеть Фонтанена, потому что Фонтанен мой друг. Я написал ему об этом. Я знаю, что делаю. Я назначил ему свидание. Можешь сказать об этом… кому угодно. Мне надоело, надоело, надоело!
Он топал ногами; казалось, не осталось в нём ничего, кроме ненависти и возмущения.
То, чего он не говорил и о чём Антуан не в состоянии был догадаться, заключалось в одном: после отъезда Лизбет бедный мальчуган ощутил в душе такую пустоту и такую тяжесть, что он не смог не поддаться потребности поведать юному существу тайну своей юности и, более того, разделить с Даниэлем мучившее его бремя. В своём восторженном одиночестве он заранее пережил сладкие часы всеобъемлющей дружбы, когда он умолит друга тоже любить Лизбет, а Лизбет — дозволить Даниэлю взять на себя половину этой любви.
— Я сказал тебе, чтобы ты убирался, — повторил Антуан, всячески стараясь показать свою невозмутимость и наслаждаясь превосходством над братом. — Мы ещё об этом поговорим, когда ты немного успокоишься.
— Подлец! — взревел Жак, окончательно выведенный из себя его бесстрастностью. — Надзиратель!
И вылетел, хлопнув дверью.
Антуан вскочил, запер дверь на ключ и рухнул в кресло. Он побледнел от бешенства.
«Надзиратель! Болван. Надзиратель. Он мне за это заплатит. Если он думает, что может себе позволить… Он ошибается! Вечер пропал, работать я уже всё равно не смогу. Он мне за это заплатит. За мой утраченный покой. Какую глупость я совершил! И всё ради этого малолетнего болвана! Надзиратель! Чем больше для них делаешь… Болван — это я: трачу на него время, труд. Но довольно. У меня своя жизнь, свои экзамены. И не этому болвану…» Не в силах усидеть на месте, он принялся бегать по комнате. Вдруг он увидел себя беседующим с г‑жой де Фонтанен, и лицо ею приняло выражение твёрдое и разочарованное: «Я сделал всё, что было в моих силах. Пытался действовать лаской, любовью. Предоставил ему полную свободу. И вот вам. Поверьте, есть такие натуры, с которыми ничего не поделать. У общества имеется лишь одно средство оградить себя от них — не давать им совершать преступления. Не зря ведь исправительные колонии именуются Учреждениями социальной профилактики…»