Услышав шорох, словно заскреблась мышь, он обернулся. Под запертую дверь скользнула записка.
«Извини за надзирателя. Я уже успокоился. Впусти меня, пожалуйста».
Антуан невольно улыбнулся. Ощутив внезапный прилив нежности, он, не раздумывая, подошёл к двери и отпер её. Жак стоял в ожидании, опустив руки. Он был ещё так взвинчен, что, потупившись, кусал губы, чтобы не расхохотаться. Антуан напустил на себя недовольный, высокомерный вид и вернулся к письменному столу.
— Мне надо работать, — сказал он сухо. — Я и так сегодня потерял из-за тебя достаточно времени. Чего ты хочешь?
Жак поднял смеющиеся глаза и посмотрел на него в упор.
— Я хочу повидать Даниэля, — объявил он.
Наступило недолгое молчание.
— Ты ведь знаешь, что отец против этого, — начал Антуан. — И я не поленился растолковать тебе, почему. Помнишь? В тот день мы с тобою условились, что ты примешь это как свершившийся факт и не станешь предпринимать никаких попыток возобновить отношения с Фонтаненами. Я поверил твоему слову. И вот результат. Ты меня обманул — при первом удобном случае нарушил уговор. Больше я тебе не верю.
Жак всхлипнул.
— Не говори так, Антуан. Совсем всё не так. Ты не знаешь. Конечно, я виноват. Не нужно было писать, не поговорив с тобой. Но это потому, что тогда мне пришлось бы рассказать тебе ещё об одной вещи, а я не мог. — И добавил шёпотом: — Лизбет…
— Не о том речь… — прервал его Антуан, не желая выслушивать признания, которые смутили бы его больше, чем брата. И, чтобы заставить Жака переменить тему, сказал: — Я согласен ещё на одну попытку, но уже на последнюю: ты должен мне обещать…
— Нет, Антуан, я не могу тебе обещать не видеться с Даниэлем. Лучше ты обещай мне, что позволишь мне его увидеть. Выслушай меня, Антуан, не сердись. Говорю тебе, как перед богом, что ничего не буду больше от тебя скрывать. Но я хочу увидеться с Даниэлем — и не хочу этого делать без твоего ведома. Наверно, и он не захочет. Я его просил, чтобы он писал мне до востребования, а он не пожелал. Послушай, что он пишет: «Зачем же до востребования? Нам скрывать нечего. Твой брат всегда был на нашей стороне. Эти несколько строк я пишу на его имя, чтобы он тебе их передал». А в конце письма отказывается от встречи, которую я назначил ему за Пантеоном: «Я рассказал об этом маме. Гораздо было бы проще, если бы ты пришёл к нам в самое ближайшее время и провёл у нас воскресенье. Маме вы оба нравитесь, твой брат и ты, и она поручает мне передать вам приглашение». Видишь, какой он честный. Папе это всё неизвестно, он заранее его осуждает; и на папу я даже не очень сержусь, но ведь ты, Антуан, совсем не такой. Ты знаешь Даниэля, понимаешь его, видел его мать; у тебя нет никаких оснований относиться к нему, как папа. Тебе бы только радоваться, что у меня такой друг. Я так долго был один! Прости, я говорю не о тебе, ты понимаешь. Но одно дело ты, другое — Даниэль. Ведь есть же у тебя друзья твоего возраста, правда? И ты знаешь, что это такое — иметь настоящего друга.
«Откровенно говоря, не знаю…» — подумал Антуан, видя, каким счастьем, какой нежностью озаряется лицо Жака, когда он произносит слово «друг». Ему захотелось подойти к брату, расцеловать его. Но глаза Жака горели воинственно и непримиримо, это уязвляло самолюбие. В нём даже шевельнулось желание подавить упрямство мальчишки, сломить его. Но вместе с тем энергия Жака внушала ему уважение. Он ничего не ответил, вытянул ноги и принялся размышлять. «В самом деле, — думал он, — у меня широкие взгляды, и я должен согласиться, что запрет, наложенный отцом, довольно нелеп. Этот Фонтанен может оказать на Жака лишь благотворное влияние. Окружение отличное. Оно мне могло бы даже помочь в решении воспитательных задач. Да, вне всякого сомнения, она бы мне помогла, разобралась бы во всём даже лучше меня; мальчик отнёсся бы к ней с доверием; это совершенно замечательная женщина. А если узнает отец… Ну и что ж? Я уже не ребёнок. Кто взял на себя ответственность за Жака? Я. Стало быть, мой голос — решающий. Я считаю, что запрет, наложенный отцом, если толковать его буквально, несправедлив и нелеп; я его обхожу, только и всего. К тому же это ещё больше привяжет ко мне Жака. Он подумает: „Антуан — совсем не то, что папа“. И потом, я уверен, что мать…» Он снова увидел себя перед г‑жой де Фонтанен; теперь она улыбалась; «Сударыня, мне захотелось самому привести к вам брата…»
Он встал, прошёлся по кабинету и остановился перед Жаком, — тот стоял неподвижно, собрав всю свою волю, полный свирепой решимости драться до конца, преодолеть сопротивление Антуана.
— Должен тебе сказать, поскольку ты меня к этому вынуждаешь: лично я всегда считал, невзирая на приказы отца, что следует разрешить тебе видеться с Фонтаненами. Я даже намеревался сам тебя туда отвести, тебе это понятно? Но я хотел дождаться, чтобы ты немножко пришёл в себя, я рассчитывал повременить с этим до начала учебного года. Твоё письмо к Даниэлю ускорило ход событий. Ладно. Беру всё на себя. Ни отец, ни аббат ни о чём не будут знать. Если хочешь, пойдём туда в воскресенье.