— Эх, милый мой, мне бы твои двадцать лет!
Госпожа де Фонтанен не стала прекословить, когда Женни заявила, что хочет побыть с ней вдвоем.
— Знаешь, родная, у тебя утомленный вид, — сказала она дочери, когда они остались наедине. — Ступай-ка лучше спать.
— Ну нет. Ночи и без того теперь такие длинные, — возразила Женни.
— Ты что же, плохо стала спать?
— Плоховато.
— Отчего же, родная?
Госпожа де Фонтанен с таким выражением произнесла эти слова, что они приобрели какое-то особенное значение. Женни удивленно взглянула на мать и сразу поняла, что сказала она так неспроста — вызывает ее на откровенный разговор. Она как-то безотчетно решила не поддаваться, и решила не из скрытности, а оттого что никогда не раскрывала душу, если ей казалось, что ее к этому принуждают.
Госпожа де Фонтанен притворяться не умела; обернувшись к дочери, она внимательно и прямо смотрела на нее в пепельном свете сумерек, надеясь, что ласковый взгляд пересилит холодную замкнутость Женни, которая так отдаляла их друг от друга.
— Ну вот, мы с тобой и одни, — снова заговорила она, слегка подчеркивая смысл сказанного и словно испрашивая этим прощение у дочери за то, что возвращение отца нарушило их близость, — и мне хотелось бы кое о чем потолковать с тобой, родная… Речь идет о Тибо-младшем, я с ним вчера встретилась…
Тут она остановилась: говорила она без околичностей, пока не приступила к главному, а сейчас и сама не знала, как быть дальше. Но она так тревожно склонилась над дочерью, что сама поза как бы договаривала недосказанное и явно вопрошала.
Женни молчала, и г-жа де Фонтанен, медленно отстранясь от нее, выпрямилась, отвела от нее глаза и стала смотреть на сад, уже окутанный темнотой.
Так прошло минут пять.
Ветер свежел. Г-же де Фонтанен показалось, что Женни вздрогнула.
— Тебя продует, пора возвращаться в комнаты.
Теперь ее голос звучал, как обычно. Она все обдумала: настаивать не стоит. И была довольна, что завела этот разговор, уверена, что Женни понимает ее, и уповала на будущее.
Они встали, прошли в прихожую, так и не обменявшись ни словом, и почти в полной темноте поднялись по лестнице. Г-жа де Фонтанен оказалась наверху первой и ждала на площадке у двери, ведущей в спальню Женни, — хотела поцеловать дочь на сон грядущий, как у них было заведено. Лица девушки она не различила, зато почувствовала, что та вся напряглась, словно восставая против поцелуя; мать прижала ее лицо к своему — щекой к щеке; движение это говорило о нежном сочувствии, но Женни резко отвернулась — из духа противоречия. Г-жа де Фонтанен смиренно отступила и пошла дальше — к себе в спальню. Но она заметила, что Женни так и не отворила дверь в свою комнату и не вошла туда, а идет вслед за ней, и тут же услышала ее голос, — девушка говорила громко, возбужденно, не переводя дыхания.
— Держись с ним холоднее, мама, раз ты находишь, что он к нам зачастил, вот и все!
— Кто зачастил? Жак? — воскликнула, оборачиваясь, г-жа де Фонтанен. Да ведь он не показывается у нас вот уже недели две, а то и больше!
(И в самом деле, узнав от Даниэля о приезде г-на де Фонтанена и о том, как нарушен весь уклад жизни в семье, Жак, опасаясь быть навязчивым, решил у них не бывать.) Да и оттого, что Женни далеко не столь аккуратно стала ходить в клуб, оттого, что старательно избегала Жака и часто, подождав, пока его не пригласят играть, украдкой убегала, почти и не поговорив с ним, — они редко встречались за последние две недели.
Женни решительно вошла в спальню матери, прикрыла дверь, да так и осталась стоять молча, с независимым видом.
Госпоже де Фонтанен до боли стало жаль ее, и она произнесла — лишь ради того, чтобы Женни легче было признаться:
— Уверяю тебя, родная, я так и не поняла толком, что ты хотела сказать.
— И зачем только Даниэль вздумал вводить в наш дом всех этих Тибо? раздельно и запальчиво выговорила Женни. — Ведь ничего бы и не случилось, если б он не питал столь непостижимые дружеские чувства к этим субъектам!
— А что все-таки случилось, родная? — спросила г-жа де Фонтанен, и сердце у нее зачастило.
Женни вскипела:
— Да ничего не случилось. Просто я не так выразилась! Но вот если б Даниэль, ну и ты, мама, если б вы оба вечно не звали в гости братцев Тибо, я бы не… я бы…
И голос у нее пресекся.
Госпожа де Фонтанен собралась с духом:
— Вот что, родная, объясни-ка мне все как есть. Может быть, ты подметила, что со стороны… по отношению к тебе… проявляется какое-то… какое-то особое чувство?
Не успела она договорить, как Женни склонила голову, словно подтверждая ее слова. И тотчас же представила себе сад, залитый лунным светом, калитку, свою тень на стене и то, как повел себя Жак, как тяжко оскорбил ее; но она решила ни за что не рассказывать об этом жутком мгновении, которое до сих пор неотступно, днем и ночью, напоминает ей о себе; ей казалось, что, храня его в своей душе, она вольна была относиться к выходке Жака, как ей самой вздумается, — то ли приходить от нее в ярость, то ли в смятение.
Госпожа де Фонтанен чувствовала, что решительный час пробил, и боялась только, как бы Женни снова не отгородилась от нее стеной молчания. Встревоженная мать дрожащей рукой оперлась на стол, стоявший рядом, и всем телом подалась вперед, к дочке, лицо которой смутно различала в сумеречном свете, лившемся из отворенного окна.
— Родная, — начала она, — все это, право, не так важно, если только ты сама… если ты сама…
На этот раз Женни вместо ответа стала отрицательно качать головой многократно и строптиво; мучительное беспокойство оставило г-жу де Фонтанен, и она облегченно вздохнула.
— Я всегда терпеть не могла этих противных Тибо, — вдруг крикнула Женни, и такого голоса мать еще никогда у нее не слышала.
— Старший — болван, зазнайка, а тот, другой…
— Ну, это неправда, — прервала г-жа де Фонтанен, и ее лицо вспыхнуло под покровом темноты.
— …ну, а тот, другой, всегда дурно влиял на Даниэля! — продолжала Женни, снова ставя в вину Жаку то, что сама давным-давно отвергла. — Ах, мама, нечего их защищать! Ты не можешь чувствовать к ним расположения, ведь эти субъекты тебе чужды! Уверяю тебя, мама, я не ошибаюсь, они люди не нашей породы! Ведь они… как бы сказать… Даже когда они прикидываются, будто согласны с нашими взглядами, на них нельзя положиться: все у них не так и суть совсем иная! О, эти люди такие… — Женни замолчала, не решаясь договорить, и все же договорила: — Отвратительные! Отвратительные! — И под напором своих смятенных мыслей она продолжала без всякого перехода: — Не хочу ничего скрывать от тебя, мама. И никогда не буду. Знаешь, девочкой я испытывала недоброе чувство… пожалуй, какую-то ревность к Жаку. Просто мучительно мне было видеть, до чего Даниэль привязался к этому мальчишке! И я все думала: недостоин он брата! Себялюбивый, заносчивый! К тому же нелюдим, задира, дурно воспитан! А о внешности и говорить нечего, что у него за рот, что за челюсть… Я старалась о нем не думать! Но ничего не получилось: вечно он отпускал на мой счет язвительные замечания, а я их запоминала, злилась. Он все время торчал у нас, будто задался целью меня донимать!.. Впрочем, это дело прошлое. Сама не знаю, почему я все время вспоминаю… А потом я присмотрелась к нему поближе, лучше познакомилась. Особенно — за нынешний год. За этот месяц. И теперь я отношусь к нему по-иному. И пытаюсь быть справедливой. Отлично вижу то хорошее, что вопреки всему в нем есть. Я даже кое в чем признаюсь тебе, мама: не раз, да, да, не раз мне приходило в голову, что и меня… и меня тоже как-то влечет к нему… Впрочем, нет, нет! Это неправда! Мне все в нем противно. Или почти все.
Госпожа де Фонтанен ответила уклончиво:
— О Жаке, право, не знаю, что и сказать. Тебе легче было составить о нем суждение. А вот что представляет собой Антуан — я знаю, и уверяю тебя…
— Да ведь я же не сказала, что собой представляет Жак, — с горячностью перебила ее дочь. — Я никогда не отрицала, что он тоже высоко одаренный человек!