Он скорее бы отказался от своего доброго поступка, но исполнение его не отложил бы ни на день.
— Да, нынче же вечером, малышка, и при мне.
Она сразу поняла, что он не уступит, и вдруг рассердилась. Вечером? Вот бессмыслица! Главное — это самый разгар работы. А все ее вещи в гостинице? А подруга, которая пополам с ней снимает комнату? А мадам Жюжю? Да и белье у прачки. Главное, отсюда ее не выпустят так просто… Она металась, словно птица, попавшая в сети.
— Я схожу за мадам Розой, — выкрикнула она со слезами на глазах, выложив все доводы. — Сами увидите, это просто невозможно. Главное, я не желаю.
— Ступай, ступай скорее.
Жером приготовился к бурному отпору и собирался заговорить в повышенном тоне. Его очень удивила благосклонная улыбка мадам Розы.
— Ну конечно, — сказала она в ответ, тотчас заподозрив полицейскую ловушку, — все наши дамы совершенно свободны, мы их никогда не задерживаем.
Она обернулась к Ринетте и, похлопывая пухлыми ладонями, сказала тоном, не терпящим возражения: — Деточка, идите скорее одеваться, вы же видите, господин ждет.
Ошеломленная Ринетта ломала руки и смотрела то на Жерома, то на хозяйку. Крупные слезы размывали краску на ее лице — множество противоречивых мыслей перепутались в ее мозгу. Она была беспомощна, разъярена, растерянна. Она ненавидела Жерома. Она боялась уйти из комнаты, пока не даст ему понять, чтобы он ни словом не обмолвился о двух банкнотах, которые она спрятала в чулок. Мадам Роза до того рассвирепела, что схватила Ринетту за руку, подтолкнула ее к двери.
"Извольте повиноваться, мадемуазель". ("И чтобы ноги твоей здесь не было, полицейская сучка!" — процедила она сквозь зубы.)
Через полчаса такси домчало Жерома и Ринетту в меблированные комнаты, где она жила.
Ринетта больше не плакала. Она уже стала свыкаться с мыслью о своем нежданном-негаданном отъезде, да и ничего другого ей не оставалось делать. И все же время от времени повторяла, словно припев: "Через три года — дело другое. А вот сейчас… Ну нет…" Жером молча похлопывал ее по руке. Он твердил еле слышно:
— Сегодня вечером, именно сегодня вечером.
Он чувствовал, что в силах преодолеть любое сопротивление, но отлично знал, что силам его скоро наступит предел; нельзя было терять времени.
Он распорядился, чтобы принесли счет за месяц и расписание поездов. Поезд отходил в девятнадцать пятнадцать.
Ринетта попросила его помочь ей, и они вытащили из-под вешалки старый деревянный сундучок, покрашенный в черный цвет, — там хранился сверток с какими-то вещами.
— А это платье, которое я носила в горничных, — сказала она.
И тут Жерому вспомнился гардероб Ноэми, который Николь оставила хозяйке номеров в Амстердаме. Он сел, посадил Ринетту к себе на колени и не спеша, но с жаром, от которого дрожал его голос в конце каждой фразы, принялся убеждать ее, что ей надо бросить все наряды — наряды продажной женщины, что она должна от всего отречься, вся, до конца, возвратиться к простой и чистой — к прежней своей жизни.
Слушала она чинно. Его слова находили отклик в каких-то забытых уголках ее души. "Да и верно, — думала она наперекор себе. — Куда у нас в этих тряпках пойдешь? К большой обедне? За кого бы они меня приняли?" Но как бросить или отдать кому-нибудь кружевное белье, кричащие платья, на которые ушло столько сбережений? Впрочем, она должна была двести франков подруге, с которой жила вместе; как только речь зашла об отъезде, этот долг стал немало тревожить Ринетту, а вот теперь, оставляя все это тряпье подруге, она покроет долг и даже не притронется к банкнотам Жерома. Все улаживалось. А при мысли, что сейчас она оденется в старенькое платьице из черной саржи, Ринетта захлопала в ладоши, как будто собираясь идти на маскарад; в нетерпении она мигом соскочила на пол и разразилась каким-то нервическим смехом, дрожа, как от рыданий. Жером отвернулся, чтобы она переоделась без стеснения. Подошел к окошку, погрузился в созерцание стен, окружавших дворик.
"Да, я все же лучше, чем обо мне думают", — рассуждал он. Доброе дело искупало в его глазах вину, за которую, откровенно говоря, он никогда себя и не корил. Однако для полного душевного умиротворения ему еще чего-то недоставало. Не оборачиваясь, он крикнул:
— Ринетта, скажите, что вы больше на меня не сердитесь!
— Да нет же.
— Тогда скажите мне это. Скажите: "Я вас прощаю".
Она колебалась.
— Будьте же добры, — умолял он, глядя по-прежнему в окошко. — Ну произнесите эти три слова!
Она покорилась:
— Ну ясно, что… что я вас… прощаю, сударь.
— Благодарю.
Слезы подступили к его глазам. Ему казалось, будто он вновь вступает в согласие с окружающим миром, вновь обретает душевный покой, которого лишен был долгие годы. На окне нижнего этажа заливалась канарейка. "Я человек добрый, — мысленно повторил Жером. — Судят обо мне неверно. Не понимают меня. Я стою больше, чем моя жизнь…" Сердце его переполнилось какой-то беспредметной нежностью, состраданием.
— Бедняжка Крикри, — сказал он негромко.
Он оглянулся, Ринетта застегивала черный шерстяной корсаж. Она зачесала волосы назад, ее чисто вымытое лицо опять стало таким свежим, — перед ним опять была застенчивая и упрямая служаночка, которую Ноэми вывезла из Бретани шесть лет тому назад.
Жером не выдержал, подошел к ней, обнял за талию. "Я человек добрый, я лучше, чем обо мне думают", — все повторял он про себя, словно припев. А его пальцы уже машинально расстегивали ее юбку, пока губы прикасались к ее лбу отеческим поцелуем.
Ринетта вздрогнула, — испугалась почти так же, как тогда, давным-давно. А он все крепче и крепче прижимал ее к себе.
— У вас те же духи, верно? Пахнут лимонадом…
Она улыбнулась, подставила ему губы для поцелуя и закрыла глаза.
Как еще она могла доказать ему свою благодарность? Как еще Жером мог в минуту мистического восторга выразить до конца то возвышенное сострадание, которое переполняло его душу?
Когда они приехали на Монпарнасский вокзал, поезд уже подали. И только тут, увидев на вагоне дощечку с надписью "Ланьон", Ринетта ясно поняла, что все это происходит с ней наяву. Да, тут нет никакого "подвоха". Ведь так близко осуществление мечты, которую она вынашивала в душе многие годы! Почему же ей до того тоскливо?
Жером занял ей место, и они стали прохаживаться мимо ее купе. Больше они не разговаривали. Ринетта думала о чем-то, о ком-то… Но не решалась прервать молчание. Жерома тоже, казалось, мучила какая-то тайная тревога, он не раз оборачивался к ней, будто собираясь что-то сказать, но сразу умолкал. И вот наконец, даже не глядя на нее, он признался:
— Я сказал тебе неправду, Крикри. Госпожа Пти-Дютрёй умерла.
Она не стала выпытывать подробности, заплакала, и ее молчаливое горе было приятно Жерому. "Какие же мы оба хорошие", — подумал он с умилением.
Они не обменялись ни словом до самого отъезда. Если бы Ринетта посмела, она бы в два счета отдала деньги Жерому, вернулась к мадам Розе, упросила бы взять ее обратно. А Жером, которому надоело ждать, уже не испытывал никакой радости от того, что затеял всю эту душеспасительную канитель.
Когда поезд наконец тронулся, Ринетта набралась смелости, выглянула из окна и крикнула:
— Сделайте милость, сударь, передайте поклон Даниэлю!
Поезд грохотал, и Жером ничего не расслышал. Она поняла, что он не разобрал ее слов, губы ее задрожали, а рука, прижатая к груди, судорожно дернулась.
А он улыбался, радуясь, что она уезжает, и изящно помахивал ей шляпой.
Им уже завладел новый замысел, и он был вне себя от нетерпения: с первым поездом он вернется в Мезон, падет к ногам жены, сознается во всем почти во всем. "К тому же, — подумал он, зажигая папиросу и быстрым шагом выходя из вокзала, — пусть Тереза знает об этой ежегодной ренте: она так аккуратна, что никогда не пропустит срок".
XIII. Поездка Антуана и Рашели в Ге-ла-Розьер на кладбище
Несколько раз в неделю Антуан заходил за Рашелью, и они вместе отправлялись обедать.