Но когда он сдал чемодан в багаж, оказалось, что ждать придется еще больше часа!
И снова он стал ходить. Метался по платформам, словно бежал от погони. "Ну что тебе от меня нужно?" — подумал он, смерив взглядом машиниста, наблюдавшего за ним сверху, из паровоза, стоявшего на путях. А когда обернулся, то увидел, что с него не спускают глаз носильщики, собравшиеся в кучку.
Тогда он весь подтянулся, повернул назад, толкнул дверь в зал ожидания, вошел туда и упал в кресло. Он был один в неуютном темном зале. Через стеклянную дверь было видно, как старуха, сидевшая к нему спиной на корточках, убаюкивает ребенка, покачивая седеющей головой в такт песенке, которую она напевала еще почти молодым, но глуховатым голосом, старинной песенке, сладкой до приторности, — бывало, Мадемуазель в прежние времена часто певала ее для Жизель:
За-а устрицами, ма-ма,
Я больше, право, не пой-ду…
Его глаза наполнились слезами. Только бы ничего не слышать, только бы ничего не видеть!
Он закрыл лицо руками. И тотчас же перед ним возник образ Рашели: запах амбры остался на его пальцах, оттого что ночью он перебирал бусины на ее ожерелье! И он словно почувствовал, как к его груди прижалось ее округлое плечо, ощутил на губах прикосновение ее теплых губ. И ощутил так живо, что весь замер, откинув голову, опустив руки, впившись пальцами в подлокотники и с силой вдавив затылок в мягкую спинку кресла. На память пришла фраза Рашели: "Я подумывала о самоубийстве…" Да, да, покончить с собой. Самоубийство — единственный выход, спасенье от тоски… Самоубийство не преднамеренное, почти безотчетное, совершенное просто ради того, чтобы любой ценою покончить с нестерпимой мукой, которая словно берет его в тиски, покончить, пока она не достигнет предела.
Вдруг он подскочил, сразу встал на ноги: какой-то человек незаметно подошел к нему и коснулся его руки. Рефлекторным движением Антуан чуть было не отшвырнул его, чуть было не свалил ударом кулака.
— Да вы что? — удивился тот.
То был старик контролер, проверявший билеты.
— А… парижский поезд? — заикаясь, пробормотал Антуан.
— Третья платформа!
Антуан посмотрел на него невидящими глазами и пошел к перрону нетвердым шагом.
— Спешить некуда, восточный не сформирован, — крикнул контролер, и, приметив, что Антуан от слабости еле держится на ногах и, выходя, даже ударился о косяк двери, старик пожал плечами и проворчал:
— А ведь на вид здоровяк!..
ДЕНЬ ВРАЧА
I. Антуан встречает в подворотне двух мальчиков
Половина первого. Университетская улица. Антуан выскочил из такси и нырнул в подворотню. "Понедельник, — подумал он, — у меня сегодня прием".
— Здравствуйте, сударь!
Он обернулся: два мальчугана, — казалось, они укрылись здесь в углу от ветра. Старший снял фуражку, поднял голову, круглую и подвижную, как у воробья, и смело посмотрел на Антуана. Антуан остановился.
— Я вот о чем: не пропишете ли какое-нибудь лекарство… ему, он болен.
"Он" все еще стоял поодаль. Антуан подошел к нему.
— Что с тобой, малыш?
Порыв сквозного ветра, приподняв пелерину, открыл руку мальчика: она была перевязана.
— Пустяки, — уверенным тоном продолжал старший. — Не скажешь даже, что он получил увечье на работе, хотя этот паршивый прыщик вскочил у него в типографии. Руку дергает до самого плеча.
Антуан очень спешил.
— Температура повышена?
— Как вы сказали?
— Жар есть?
— Да, похоже на то, — ответил старший, кивнув головой и озабоченно вглядываясь в лицо Антуана.
— Скажи своим родителям, чтобы привели его к двум часам на прием в амбулаторию при "Милосердии", — знаешь, большая больница налево?
На лице мальчика появилась легкая гримаса, выдавшая его разочарование, но тотчас же исчезла. На губах заиграла заискивающая полуулыбка.
— Я думал, вы согласитесь… — Но он тотчас же спохватился и закончил тоном человека, привыкшего мириться с неизбежным: — Ничего, как-нибудь устроимся. Благодарю вас. Пойдем, Лулу.
Он улыбнулся безо всякой задней мысли, приветливо помахал фуражкой и двинулся к выходу.
Антуан был заинтересован. Одно мгновение он колебался.
— Вы меня здесь ждали?
— Да, сударь.
— Кто вас… — Антуан открыл дверь, которая вела на лестницу. Заходите сюда, не стойте на сквозняке. Кто вас сюда направил?
— Никто. — Рожица мальчугана прояснилась. — Я ведь вас хорошо знаю. Я служу в нотариальной конторе. Знаете, в глубине двора.
Антуан стоял около больного и машинально взял его за руку. Прикосновение к влажной ладони, к горячей руке всегда вызывало в нем невольное волнение.
— Где живут твои родители, малыш?
Младший перевел на старшего усталый взгляд:
— Робер!
— У нас нет родителей. — И после короткой паузы прибавил: — Мы живем на улице Вернейль.
— Ни отца, ни матери?
— Нет.
— А дед или бабушка?
— Никого нет.
Выражение лица у мальчика было совершенно серьезное, взгляд вполне искренний; никакого желания разжалобить или хотя бы заинтересовать, ни малейшего оттенка грусти. Зато удивление Антуана могло показаться ребяческим.
— Сколько тебе лет?
— Пятнадцать.
— А ему?
— Тринадцать с половиной.
"Черт бы их побрал! — подумал Антуан. — Уже без четверти час! Позвонить Филипу. Позавтракать. Зайти к отцу. И успеть вернуться в предместье Сент-Оноре до приема… Выбрали как раз подходящий денек!"
— Ну хорошо! — сказал он внезапно. — Пойдем, я посмотрю.
И чтобы не отвечать на радостный, но ничуть не удивленный взгляд Робера, прошел вперед, вынул ключ, открыл дверь своей квартиры в нижнем этаже и провел мальчиков через переднюю в кабинет.
В дверях кухни показался Леон.
— Леон, подождите подавать… А ты сними-ка все это, да поживее. Брат поможет тебе. Осторожнее… Так, подойди поближе.
Из-под белья, довольно чистого, показалась худенькая рука. Над самой кистью ясно выделялась поверхностная опухоль, под которой, по-видимому, уже скопился гной. Антуан, не думая больше о времени, положил палец на самый нарыв; затем двумя пальцами другой руки слегка надавил на край опухоли. Так: он ясно почувствовал, как под его указательным пальцем переместился гной.
— А здесь тебе больно?
Он ощупывает распухшую до локтя руку, затем плечо до воспаленных лимфатических узлов под мышкой.
— Немножко, — шепчет малыш, который выпрямился и замер, не спуская глаз со старшего брата.
— Наверное, больно, — замечает Антуан ворчливым тоном. — Но ты, я вижу, молодец.
Взор его впивается в затуманенный взор мальчика, — и этот контакт дает искру доверия, тонкий язычок пламени, который сперва точно колеблется, но затем сразу устремляется к Антуану. Только тогда он улыбается. Мальчик тотчас же опускает голову, но Антуан ласково треплет его по щеке и осторожно приподнимает еще слегка сопротивляющийся подбородок.
— Знаешь что? Мы сделаем небольшой разрез, и через полчаса тебе станет гораздо легче… Согласен?.. Иди за мной.
Малыш, уже покоренный, набравшись мужества, делает несколько шагов; но едва Антуан перестает смотреть на него, как решимость его слабеет; он оборачивается к брату, словно призывая на помощь:
— Робер!.. Ты тоже иди.
В соседней комнате — облицованные фаянсовой плиткой стены, автоклав, эмалированный стол под лампой с рефлектором, — можно было в случае надобности производить небольшие операции. Леон окрестил ее "лабораторией"; раньше тут была ванная. Прежнее помещение, которое Антуан занимал вместе с братом в отцовском доме, оказалось недостаточным, даже после того как Антуан остался в нем один. Благодаря счастливой случайности ему не так давно удалось снять квартиру из четырех комнат, тоже в нижнем этаже, смежную с его жильем, но в соседнем доме. Он перенес туда свой рабочий кабинет, спальню и оборудовал эту "лабораторию". Прежний его кабинет стал приемной для больных. Дверь, пробитая в общей стене, к которой с двух сторон прилегали прихожие, соединила обе квартиры в одну.