Заранее благодарю вас за исполнение второй просьбы. Что же касается первой, дорогой доктор, то не знаю, кто из нас кого должен благодарить. У вас, наверное, достаточно пациенток, осматривать которых значительно менее приятно…
Искренне расположенная к вам
Анна-Мария де Батенкур.
P.S. Вы, может быть, удивитесь, почему Симон не обратился к местному врачу? Это ограниченный и тупой человек, который всегда голосует против нас и не может нам простить, что в замке у него нет клиентов. Иначе я не стала бы вас беспокоить.
А."
Антуан дочитал письмо, но еще не поднимал головы. Первым его душевным движением был гнев: за кого его принимают? Но затем он нашел всю эту историю довольно пикантной и весьма забавной.
Антуан по собственному опыту знал игру двух зеркал, висевших в его кабинете. Он стоял, облокотившись на камин, и в этом положении ему легко было увидеть англичанку, не шевельнув головой и лишь переводя зрачки под опущенными веками. Что он и проделал. Мисс Мэри сидела несколько позади и снимала перчатки; она расстегнула манто, освободила верхнюю половину тела и с деланной рассеянностью смотрела на кончик своего ботинка, игравший бахромой ковра. Она казалась в одно и то же время смущенной и бесстрашной. Думая, что со своего места он не может видеть, она внезапно подняла длинные ресницы и метнула в него короткую синюю молнию взгляда.
Эта неосторожность окончательно устранила последние сомнения Антуана, и он обернулся.
На его лице заиграла улыбка. Все еще держа голову опущенной, он в последний раз пробежал глазами искусительное письмо и медленно сложил его. Затем, не переставая улыбаться, выпрямился, и взгляд его встретился со взглядом Мэри. Эту встречу взглядов оба ощутили как толчок. Одну секунду англичанка находилась в нерешительности. Он не произнес ни слова; полузакрыв глаза, он только несколько раз неторопливым движением справа налево и слева направо отрицательно покачал головой. При этом он не переставал улыбаться, и лицо его было так выразительно, что Мэри не могла обмануться. Нельзя было сказать более дерзким образом: "Нет, мадемуазель, не старайтесь: этот номер не пройдет… Не воображайте, что я возмущен: мне просто забавно, я еще и не то видывал… Но, к моему великому сожалению, должен вам сказать, что даже за такую цену меня купить нельзя…"
Она поднялась со стула, не проронив ни звука, с заалевшим лицом. И споткнулась о ковер, пока отступала к передней. Он следовал за нею, как будто не было ничего естественнее этого поспешного бегства; ему все еще было очень весело. Она убегала, опустив глаза, не произнося ни слова, и пыталась на ходу застегнуть воротник манто дрожащей рукой без перчатки, которая казалась бескровной рядом с пылающими щеками.
В передней ему пришлось подойти к ней совсем близко, чтобы открыть входную дверь. Она как-то неопределенно кивнула головой. Он собирался ответить на ее прощальное приветствие, но в этот момент она сделала резкое движение: прежде чем он успел сообразить, в чем дело, она с ловкостью карманного воришки выхватила у него письмо, которое он все еще держал между пальцами, и выскочила за дверь.
Не без досады он должен был сознаться, что у нее не оказалось недостатка в ловкости и в хладнокровии.
Возвращаясь обратно в кабинет, он думал о том, какой вид у них будет у англичанки, у прекрасной Анны и у него самого, когда в скором времени они опять встретятся все вместе. При этой мысли он снова улыбнулся. На полу лежала перчатка; он поднял ее, вдохнул ее запах и только после этого весело бросил в мусорную корзину.
Ах, эти англичанки!.. Гюгета… Какова будет жизнь маленькой калеки между этими двумя женщинами?
Сумрак сгустился.
Вошел Леон, чтобы закрыть ставни.
— Госпожа Эрнст пришла? — спросил Антуан, заглянув в листок.
— О, уже давно, сударь… Целая семья: мать, мальчик и старый папа.
— Хорошо, — бодро сказал Антуан, приподнимая портьеру.
IX. Признания г-на Эрнеста, преподавателя немецкого языка
Действительно, к нему приблизился невысокий человек лет шестидесяти.
— Прошу вас, доктор, сначала примите меня: мне нужно сказать вам несколько слов.
Речь была тяжеловесная и несколько тягучая; манера держаться — скромная и полная достоинства.
Антуан плотно закрыл дверь и указал на стул.
— Моя фамилия — Эрнст… Доктор Филип, наверное, говорил вам… Благодарю вас… — пробормотал он, садясь.
Выражение лица было симпатичное. Глаза очень впалые, взгляд выразительный и грустный, но горячий, блестящий и молодой. Лицо, наоборот, казалось совсем старческим: усталое, изможденное, мясистое и вместе с тем высохшее, все в мелких провалах и бугорках, без единого ровного места; казалось, кто-то измял, точно глину, истыкал пальцами лоб, щеки, подбородок. Короткие и жесткие темно-серые усы словно рассекли пополам лицо. Редкие бесцветные волосы черепа напоминали траву, какая растет на дюнах.
Заметил ли он, что Антуан исподтишка рассматривал его?
— У нас такой вид, точно мы дед и бабка нашего мальчика, — грустно заметил он. — Мы очень поздно поженились. Я доцент университета и преподаю немецкий язык в лицее Карла Великого.
"Эрнст, — повторил про себя Антуан, — и этот акцент… Наверное, эльзасец".
— Не желая злоупотреблять вашим временем, доктор, я все же полагаю, что, раз вы соглашаетесь заняться малышом, мне нужно кое-что сообщить вам совершенно конфиденциально… — Он поднял глаза, омраченные какой-то тенью, и пояснил: — Я хочу сообщить вещи, неизвестные моей жене.
Антуан в знак согласия наклонил голову.
— Итак, — начал его собеседник, как бы призывая на помощь все свое мужество. (Видно было, что он заранее обдумал то, что намеревался рассказать; он заговорил, устремив глаза куда-то вдаль, неторопливо, размеренно, как человек, привыкший много говорить.)
У Антуана создалось впечатление, что Эрнст предпочел бы, чтобы на него не смотрели.
— В тысяча восемьсот девяносто шестом году, доктор, мне исполнился сорок один год, и я был преподавателем в Версале. — Внезапно его голос стал неуверенным. — Я был женихом, — сказал он как-то протяжно; эти три слова вышли у него удивительно звонкими, словно ноты арпеджио. Он продолжал более твердым голосом: — При этом я был ярым сторонником капитана Дрейфуса. Вы слишком молоды, доктор, и не переживали в свое время этой драмы совести… (Он произнес "траммы" с какой-то хриплой и несколько торжественной интонацией.) Но вы, хорошо знаете, что в те времена трудно было состоять на государственной службе и быть в то же время воинствующим дрейфусаром. — Тут он прибавил: — Я принадлежал к тем, кто не боялся скомпрометировать себя. Тон его был сдержанный, без всякой бравады, но достаточно твердый, чтобы Антуан мог догадаться, как велики были пятнадцать лет назад неосторожность, энергия и вера этого спокойного старика с выпуклым лбом, упрямым подбородком и глазами, до сих пор еще полными темного блеска.
— Все это, — продолжал г-н Эрнст, — я говорю вам для того, чтобы вы поняли, почему в начале девяносто шестого — девяносто седьмого учебного года я оказался в изгнании преподавателем Алжирского лицея. Что же касается моей женитьбы, — прошептал он мягко, — то у брата моей невесты, ее единственного близкого родственника, морского офицера, — правда, торгового флота, но это все равно, — убеждения были противоположные, и наша помолвка расстроилась.
Видно было, что он старается беспристрастно излагать факты. Голос его зазвучал глуше:
— Через четыре месяца после приезда в Африку я заметил, что… я болен. — Тут его голос опять дрогнул, но он быстро овладел собой. — Не надо бояться слов: у меня оказался сифилис.
"Вот оно что, — подумал Антуан. — Малыш… понимаю…"
— Я сейчас же обратился к нескольким профессорам Алжирского медицинского факультета и по их совету доверил свое лечение лучшему из тамошних специалистов. — Он поколебался, прежде чем назвать имя. — Некий доктор Лор; с его работами вы, может быть, знакомы? — спросил он, не глядя на Антуана. — Болезнь была захвачена в самом начале, при появлении первых признаков. Я человек, способный точно выполнять все врачебные предписания. Даже самые суровые. Я делал все, что требовалось. Когда меня снова вызвали в Париж — через четыре года, после того как дело Дрейфуса заглохло, — доктор Лор категорически заявил мне, что уже в течение целого года считает меня совершенно здоровым. Я поверил ему. И действительно, впоследствии не наблюдалось ничего особенного, ни малейшей угрозы рецидива.