Мальчик с усилием пошевелил губами, но был, видимо, слишком смущен и не мог найти подходящей к случаю "фразы". Тогда в приливе отваги он вытащил из-под пелерины букетик фиалок, и Антуан вдруг все понял. Он подошел, взял цветы.
— Спасибо, малыш. Сейчас отнесу твой букет наверх. Очень мило с твоей стороны, что ты об этом подумал.
— Это Лулу подумал, — поспешно уточнил мальчик.
— Ну, а как Лулу? А ты все такой же шустрый?
— А то как же… — звонким голосом ответил Робер.
Он никак не ждал, что в такой день Антуан может улыбаться, его смущение как рукой сняло, и он готов был болтать без умолку. Но у Антуана нынче вечером было слишком много других дел, чтобы слушать рассказ Робера.
— Вот что, заходите-ка к нам на этих днях вместе с Лулу. Расскажете, как живете, что поделываете. В воскресенье, ладно? — Антуан почувствовал к этим ребятишкам, которых он почти не знал, настоящую симпатию. Договорились? — добавил он.
Лицо Робера вдруг приняло серьезное выражение:
— Договорились, сударь.
Провожая мальчика до входной двери, Антуан услышал голос Шаля, беседовавшего на кухне с Леоном.
"Еще одному не терпится поговорить со мной, — с досадой подумал Антуан. — Ну ладно, лучше сразу с ним кончить". И он пригласил старичка к себе в кабинет.
Господин Шаль вприпрыжку пересек комнату, взгромоздился на стул, стоявший в самом дальнем углу, и лукаво улыбнулся, хотя в глазах его залегла бесконечная грусть.
— Что вы хотите мне сказать, господин Шаль? — спросил Антуан. Говорил он дружелюбным тоном, но не сел, а стоя стал разбирать дневную почту.
— Я? — Старичок удивленно вскинул брови.
"Ладно, — подумал Антуан, складывая прочитанное письмо. — Постараюсь заглянуть туда завтра утром после больницы".
Шаль уставился на свои ножки, не достававшие до пола, и вдруг торжественно изрек:
— Такие вещи, господин Антуан, не должны бы существовать.
— Что? — переспросил Антуан, вскрывая следующее письмо.
— Что? — повторил, как эхо, Шаль.
— Какие вещи не должны существовать? — уже раздражаясь, осведомился Антуан.
— Смерть.
Этого Антуан никак не ожидал и растерянно поднял голову.
Взор Шаля затуманился слезами. Он снял очки, развернул носовой платок и вытер глаза.
— Я виделся с господами из церкви святого Роха, — продолжал он, делая паузы чуть ли не после каждого слова и тяжко вздыхая. — Заказал заупокойные мессы. Для очистки совести. Только поэтому, господин Антуан. Потому что лично я впредь до получения более полных сведений… — Слезы продолжали течь по его личику скупыми струйками, и каждый раз, утерев глаза, он расстилал носовой платок на коленях, аккуратно складывал его и бережно прятал в карман, словно кошелек. — У меня были сбережения — десять тысяч франков, вдруг без всякого перехода бросил он.
"Ага", — подумал Антуан. И, не дожидаясь дальнейшего, проговорил:
— Не знаю, успел ли отец сделать распоряжения на ваш счет, но будьте спокойны: мой брат и я обещаем, что в течение всей жизни вы будете получать ежемесячно ту же самую сумму, что получали здесь раньше.
Впервые после кончины г-на Тибо Антуану представился случай уладить денежный вопрос на правах наследника. Ему подумалось, что, взяв на себя обязательство помогать Шалю до конца его дней, он, в сущности, поступил достаточно великодушно и что вообще приятно, когда представляется случай действовать изящно. Но тут его мысль сделала непроизвольный скачок, он попытался в уме подсчитать размеры отцовского состояния и установить свою долю, но не мог из-за отсутствия точных данных.
Господин Шаль побагровел. Очевидно, желая придать себе духа, он вытащил из кармана перочинный ножик и стал чистить ногти, по крайней мере, так показалось Антуану.
— Только не пожизненная рента, — вдруг с силой отчеканил он, однако головы не поднял. И повторил тем же тоном: — Капитал — да, но не пожизненная рента! — И вдруг умилился. — Это я из-за Дедетты, господин Антуан, помните девочку, которую вы оперировали?.. Фактически она для меня словно бы родная внучка. Так что пожизненная рента — дудки-с, а что я ей-то оставлю, моей птичке, а?
Дедетта, операция, Рашель, залитая солнцем комната, тело в полутьме алькова, ожерелье, аромат зерен амбры… Антуан с неопределенной улыбкой на губах, бросив письмо, рассеянно прислушивался к словам Шаля и машинально следил взглядом за его жестикуляцией. Вдруг он резко повернулся: старичок, орудуя перочинным ножом, запустил лезвие под ноготь большого пальца и аккуратно, не прерывая движения, словно резал пробку, ловко откромсал роговой полумесяц, издавший какой-то скрипящий звук.
— Ох, хватит, господин Шаль, — Антуан даже зубами заскрежетал.
Шаль подскочил на стуле.
— Да, да, это уж я слишком, — пробормотал он.
Но, видимо, игра была для него столь важна, что он рискнул на последнюю решительную атаку.
— Маленький капиталец, господин Антуан, это лучше всего. Мне капитал нужен!.. У меня давно уже созрела кое-какая мыслишка… Я вам все объясню… — Он пробормотал, будто спросонья: — Попозже. — И вдруг, уставившись на дверь невыразительным взглядом, сказал, изменив тон: — Пускай себе служат мессы, да, да, пускай, если им угодно. Но я считаю, что покойнику уже ничего не нужно. Такой человек не исчезнет, фьюить — и нет его… По моему мнению, господин Антуан, все в порядке, в данный момент все в порядке, в полном порядке… — Легонько подпрыгивая на ходу, он вышел в прихожую, потряс седой головой и повторил уже более уверенно: — В данный момент… в данный момент его уже допустили в рай!
Едва только удалился Шаль, как Антуану пришлось принять портного, который явился примерять черный костюм. Тут-то его снова одолела усталость; его совсем доконало бессмысленное торчание перед зеркалом.
Он решил немножко вздремнуть, прежде чем подняться в отцовскую квартиру; но, провожая портного, столкнулся на площадке нос к носу с г-жой де Батенкур, которая как раз собиралась нажать кнопку звонка.
Она протянула ему руку, заговорила очень громко, была растрогана их горем и явно переигрывала в своем сочувствии.
Но коль скоро она не собиралась уходить, становилось неприличным держать ее на пороге и не предложить сесть; тем более что ей удалось оттеснить Антуана на шаг, и теперь она уже проникла в крепость. Все послеобеденное время Жак не выходил из своей комнаты, дверь которой была рядом с прихожей. Антуан подумал, что брат услышит женский голос и наверняка узнает его; эта мысль была ему неприятна, он и сам не знал почему. Сделав любезную мину, он сдался, распахнул дверь кабинета и быстро надел пиджак. (После примерки он оставался в одной рубашке, и досада еще усугублялась тем, что его застали врасплох.)
За эти последние недели, в силу обстоятельств, его отношения с красавицей клиенткой как-то изменились. Она то к дело заезжала к нему под предлогом сообщить новости о своей больной дочке, которая проводила зиму в Па-де-Кале с гувернанткой-англичанкой и с отчимом. (Ибо Симон де Батенкур, не колеблясь, бросил свое поместье, отказался от охоты и поселился в Берке вместе с ребенком своей жены, — а жена каждую неделю наезжала в Париж и всякий раз находила предлог задержаться в столице на несколько дней.)
Сесть она отказалась, схватила Антуана за руку, улучив подходящий момент, и стояла, нагнувшись к нему, прищурившись, а грудь ее бурно вздымалась от вздохов. Как и всегда, она глядела мужчинам на губы. Через сомкнутые ресницы она видела, что и Антуан тоже смотрит на ее рот, и это взволновало ее, пожалуй, даже чересчур сильно. Нынче вечером Антуан показался ей особенно красивым; она считала, что у него сейчас более мужественное лицо, чем даже обычно, словно те принятые им решения придали его чертам зримое выражение энергии.
Она вскинула на него затуманенный жалостью взгляд.
— Очевидно, вы безумно страдаете?
Антуан не нашелся, что ответить. С тех пор как она очутилась у него в кабинете, он сделал чуть торжественную мину. Так было хоть и стеснительно, но помогало держаться нужного тона. Он украдкой поглядывал на нее сверху вниз. И увидел тяжело ходившую под платьем грудь; к лицу его вдруг прилила горячая волна. Подняв голову, он уловил еле заметные веселые огоньки в глазах красавицы Анны: жило в ней в этот вечер какое-то желание, был какой-то свой замысел, чуть сумасшедшая выдумка, но она старалась не выдать себя.