— Поторопиться с экспедицией против Сербии, прежде чем старик умрёт? — сказал Жак, который теперь слушал внимательно.
— Да… Но некоторые идут ещё дальше…
Жак наблюдал за Ванхеде, пока тот говорил, и, разглядывая его личико слепого ангела, снова и снова удивлялся контрасту между этой хрупкой телесной оболочкой и упрямой силой, которая таилась под ней и ощущалась порою как твёрдое ядро внутри бесцветной и рыхлой массы. «Крошка Ванхеде», — подумал он с улыбкой. И он вспомнил, что по воскресеньям в деревенских гостиницах на берегу озера ему часто приходилось видеть, как альбинос внезапно выходил из-за стола, за которым велась страстная политическая дискуссия: «Всюду низость, всюду разложение!» — и уходил в полном одиночестве, чтобы, как мальчишка, покачаться на качелях.
— …Некоторые идут ещё дальше, — продолжал Ванхеде писклявым голоском. — Они говорят, что сараевское убийство было организовано агентами Берхтольда, чтобы создать долгожданный повод! И что таким образом Берхтольд одним выстрелом убил двух зайцев: во-первых, избавился от ненадёжного, слишком миролюбиво настроенного наследника и в то же время сделал возможной войну с сербами ещё до смерти императора.
Жак смеялся.
— Ну и сказку же ты мне рассказываешь!…
— Вы не верите, Боти?
— О, я думаю, что от честолюбивого и испорченного жизнью политикана можно ожидать абсолютно всего, — серьёзным тоном заметил Жак, — с той минуты, когда он почувствовал, что в его лапах сосредоточена вся полнота власти! История человечества — сплошная к этому иллюстрация… Но, милый мой Ванхеде, я верю и в то, что самые макиавеллиевские замыслы живо разобьются о всеобщую волю к миру!
— Полагаете вы, что Пилот тоже так думает? — спросил Ванхеде, тряхнув головой.
Жак вопросительно посмотрел на него.
— Я хочу сказать… — продолжал бельгиец словно нехотя, — Пилот не говорит «нет»… Но у него всегда такой вид, будто он не слишком верит в сопротивление народов, в их волю…
Лицо Жака помрачнело. Он хорошо знал, чем именно позиция Мейнестреля отличалась от его позиции. Но эта мысль была ему неприятна; он её инстинктивно отстранил.
— Милый мой Ванхеде, эта воля существует! — сказал он с силой. — Я только что вернулся из Парижа и полон надежд. Можно смело сказать, что в настоящее время не только во Франции, но и повсюду в Европе среди людей, подлежащих мобилизации, нет даже десяти, даже пяти из ста, которые примирились бы с мыслью о войне!
— Но остальные девяносто пять — это пассивные люди, Боти, готовые всему покориться.
— Знаю. Но предположим, что из этих девяноста пяти найдётся хотя бы дюжина, даже полдюжины, которые понимают опасность и готовы восстать; перед лицом правительства окажется целая армия непокорных!… Вот к этой-то полдюжине на сто и надо обращаться, её-то и нужно объединить для сопротивления. В этом нет ничего неосуществимого. И над этим-то и работают сейчас все революционеры Европы!
Он поднялся с места.
— Который час? — пробормотал он, взглянув на ручные часы. — Мне надо зайти к Мейнестрелю.
— Сейчас не выйдет, — заметил Ванхеде. — Пилот с Ричардли отправились в автомобиле в Лозанну.
— Вот как… Ты уверен?
— В девять часов у него назначена там одна встреча по делам съезда. Они не вернутся раньше двенадцати.
Жак, казалось, был недоволен.
— Ну ладно! Подожду до двенадцати… А ты что намерен делать сегодня утром?
— Собирался идти в библиотеку, но…
— Пойдём со мной к Сафрио; по дороге поболтаем. У меня есть для него письмо. В Париже я виделся с Негретто… — Жак поднял свой саквояж и направился к двери. — Обожди десять минут, я только побреюсь… И зайди за мной, когда спустишься вниз.
Сафрио один занимал небольшой трехэтажный домик на улице Пелиссье, недалеко от собора, в нижнем этаже помещалась его лавочка.
О прошлом Сафрио было известно немного. Его любили за добродушие, услужливость, о которой ходили легенды. Ещё до приезда в Швейцарию он был членом Итальянской социалистической партии, а теперь уже семь лет жил в Женеве, держал аптекарский магазин. Он покинул Италию из-за каких-то неудач в супружеской жизни, о которых упоминал часто, но неопределённо; поговаривали, что они чуть не довели его до убийства.
Когда Жак и Ванхеде зашли в магазин, он был пуст. На звон колокольчика в дверях задней комнаты появился Сафрио. Его красивые чёрные глаза засветились каким-то тёплым светом.