Точно так же и теперь она не могла воспринимать смерть Жерома как конец. Ничто не умирает: всё видоизменяется, сменяются времена года. Перед этим гробом, навеки закрытым над бренной плотью, она ощущала мистическую экзальтацию, аналогичную тому чувству, которое овладевало ею каждую осень, когда она наблюдала в своём саду в Мезоне, как листья, распустившиеся у неё на глазах весной, теперь опадают один за другим в свой положенный час, и это опадание никак не отражается на стволе, живущем своими тайными силами, на стволе, где таятся жизненные соки, где неизменно пребывает жизненная Субстанция. Смерть оставалась в её глазах проявлением жизни, и созерцать без всякого ужаса это неизбежное возвращение в лоно матери-земли значило для неё смиренно приобщаться к всемогуществу божию.
В помещении было прохладно, как в недрах гробницы, здесь носился нежный, немного приторный запах роз, которые Женни положила на крышку гроба. Г‑жа де Фонтанен машинально тёрла ногти на пальцах правой руки о левую ладонь. (Она привыкла каждое утро, закончив свой туалет, присаживаться на несколько минут к окну и, полируя себе ногти, предаваться на пороге нового дня краткому размышлению, которое она называла своей утренней молитвой; эта привычка создала у неё рефлекс — полировка ногтей и обращение к Духу божьему находились в некоей неразрывной связи.)
Пока Жером был жив, хотя он и находился далеко от неё, она втайне хранила надежду, что её великая, испытанная любовь к нему обретёт когда-нибудь свою земную награду, что когда-нибудь Жером вернётся к ней остепенившийся и полный раскаяния и что, может быть, им обоим будет дано закончить свои дни друг подле друга, в забвении прошлого. Несбыточность этой надежды она осознала лишь в тот час, когда ей пришлось навсегда отказаться от неё. Всё же память о перенесённых страданиях была ещё слишком жива, и она ощущала некоторое облегчение при мысли, что теперь навсегда избавлена от подобных испытаний. Благодаря этой смерти иссяк единственный источник горечи, который в течение стольких лет отравлял ей существование. Она как бы невольно распрямила спину после долгого рабства. И, сама о том не подозревая, она наслаждалась этим чувством, таким человеческим и законным. Она была бы очень смущена, если бы это дошло до её сознания. Но ослепление веры мешало ей бросить в глубины своей совести подлинно проницательный взгляд. Она приписывала духовной благодати то, что было следствием одного лишь инстинктивного эгоизма; она благодарила бога за то, что он даровал ей покорность судьбе и умиротворённость сердца, и без угрызений отдавалась этому приятному облегчению.
Сегодня она отдавалась этому чувству с особенной полнотой, потому, что день бдения над телом мужа был для неё только передышкой перед целым рядом дней, которые будут полны утомительных хлопот и борьбы: завтра, в субботу, — похороны, возвращение домой, отъезд Даниэля. Затем, с воскресенья, начнётся для неё тягостное, но неотложное занятие: надо спасать от бесчестия имя её детей, надо поехать в Триест, в Вену и там, на месте, выяснить все дела мужа. Она ещё не предупредила об этом ни Женни, ни Даниэля. Предвидя возражения со стороны сына, она предпочитала отсрочить бесполезный спор, ибо решение было ею принято. План действий был внушён ей Высшей силой. В этом не могло быть сомнений: ведь при мысли о своём смелом плане она ощущала в себе какое-то душевное возбуждение, которое было ей так хорошо знакомо, какой-то сверхъестественный властный порыв, свидетельствующий о том, что тут замешана божественная воля… В воскресенье, если представится возможность, самое позднее — в понедельник она отправится в Австрию, останется там две, если нужно будет, три недели; потребует свидания с судебным следователем, лично переговорит с руководителями обанкротившегося предприятия… Она не сомневалась в успехе: только бы поехать туда, действовать лично, оказывать на всё прямое влияние. (В этом её инстинкт не обманывался: уже не раз при трудных обстоятельствах она могла убедиться в своей силе. Но, разумеется, ей и в голову не приходило приписать эту силу своему личному обаянию: она видела в ней лишь чудесное вмешательство божества, через неё излучался божественный промысел.)