В Вене ей предстояло также предпринять один щекотливый шаг: ей хотелось познакомиться с этой Вильгельминой, чьи наивные и нежные письма показавшиеся ей трогательными, она нашла в чемоданах Жерома…
Только закрыв Жерому глаза, она решилась разобрать его багаж. Она решилась на это прошлой ночью, выбрав час, когда наверняка сможет остаться одна, чтобы до конца охранить от детей тайны их отца.
Больше всего времени ушло на то, чтобы собрать бумаги: они были беспорядочно рассованы среди вещей. В течение целого часа она прикасалась своими руками к интимным вещам, роскошным и жалким, которые Жером оставил после себя, словно обломки крушения: к поношенному шёлковому белью, костюмам от хороших портных, тоже истёртым до нитки, но ещё издававшим приятный, чуть-чуть кисловатый запах — лаванды, индийского нарда и лимона, — которому Жером оставался верен вот уже тридцать лет и который волновал её, как ощущение его ласки… Неоплаченные счета валялись даже в ящике для обуви, даже в туалетном несессере: старые описи сумм, подлежащих уплате банкам, кондитерским, обувным и цветочным магазинам, ювелирам, врачам, счета на непредвиденные расходы — от китайца-педикюрщика с Нью-Бондстрит, от сафьянщика с улицы Мира за несессер с позолотой, за который так и не было заплачено. Квитанция триестского ломбарда на заложенные за смехотворно ничтожную сумму жемчужную булавку для галстука и пальто на меху с воротником из выдры. В бумажнике с графской короной фотографии г‑жи де Фонтанен, Даниэля и Женни мирно соседствовали с фотографическими карточками, подписанными какой-то венской певичкой. Наконец, среди немецких книжонок с эротическими иллюстрациями г‑жа де Фонтанен с удивлением обнаружила карманную Библию на тонкой бумаге, сильно потрёпанную… Она хотела помнить только об этой маленькой Библии… Сколько раз во время душераздирающих «объяснений» Жером, стараясь всячески оправдать своё безобразное поведение, восклицал: «Вы слишком строго судите меня, друг мой… Я не так уж плох, как вы думаете!» Это была правда! Один лишь бог ведает тайну человеческой души, только ему известно, какими извилистыми путями и ради каких необходимых целей создания божьи движутся к совершенству…
Глаза г‑жи де Фонтанен заволокло слезами, но она не спускала их с гроба, на котором уже увядали розы.
«Нет, — говорила она в глубине своего сердца, — нет, ты не был до конца погружён во зло…»
Размышления её прервало появление Николь Эке, сопровождаемой Даниэлем.
Николь была ослепительна; траурное платье подчёркивало цвет её кожи. Блестящие глаза, высокие брови и какая-то устремлённость всей фигуры вперёд придавали ей такой вид, будто она спешила сюда, торопилась принести в дар свою юность. Она наклонилась и поцеловала тётку, и г‑жа де Фонтанен была благодарна ей за то, что она не нарушила тишины какими-нибудь условными словами сочувствия. Затем Николь подошла к гробу. Несколько минут она стояла совсем прямо, опустив руки вдоль туловища, сцепив пальцы. Г‑жа де Фонтанен наблюдала за ней. Молилась ли она? Припоминала ли прошлое, прошлое застенчивой девочки, в котором дядя Жером занимал столько места?… Наконец после нескольких секунд загадочной неподвижности молодая женщина вернулась к тётке, снова поцеловала её в лоб и вышла из комнаты; Даниэль, всё это время стоявший за стулом матери, последовал за ней.
Когда они были в коридоре, Николь остановилась и спросила:
— В котором часу завтра?
— Отсюда отправимся в одиннадцать. Процессия двинется прямо на кладбище.
Они были одни у входа в павильон, под сводами вестибюля. Перед ними расстилался залитый солнцем сад, полный выздоравливающих, — облачённые в светлые халаты, они лежали в шезлонгах у самых газонов. День был жаркий, чудесный; воздух неподвижен; казалось, лето будет длиться вечно.
Даниэль объяснил:
— Пастор Грегори прочтёт краткую молитву над могилой. Мама не хочет заупокойной службы.
Николь задумчиво слушала.
— Как прекрасно держится тётя Тереза, — прошептала она, — так мужественно, так спокойно… Она, как всегда, совершенство…
Он поблагодарил её дружеской улыбкой. Глаза её были уже не детские, но в их синеве была всё та же необычайная прозрачность и то же выражение ленивой нежности, которое некогда его так волновало.
— Как давно я тебя не видел! — сказал он. — Ну что ж, ты счастлива, Нико?
Взгляд молодой женщины, устремлённый куда-то вдаль, к зелени деревьев, проделал целое путешествие, прежде чем вернуться к Даниэлю; лицо её приняло страдальческое выражение; ему почудилось, что она вот-вот разрыдается.