— То, что ты говоришь, ужасно, бедненькая моя Нико, — прошептал Даниэль.
Она вдруг громко расхохоталась, и это прозвучало как неожиданное пробуждение её молодости.
— Глупый ты! — сказала она. — Я ведь не жалуюсь. Такова жизнь — вот и всё. Другим тоже не лучше. Наоборот. Я ещё одна из самых счастливых… Но плохо, что в детстве воображаешь себе бог знает что… какую-то сказочную жизнь.
Они подошли к воротам.
— Я рада, что повидалась с тобой, — сказала она. — В форме ты просто великолепен!… Когда ты кончаешь службу?
— В октябре.
— Уже?
Он засмеялся.
— Для тебя-то время пролетело быстро.
Она остановилась. Солнечные блики трепетали на её коже, блестели на зубах и местами придавали её волосам прозрачные оттенки светлого черепахового гребня.
— До свиданья, — сказала она, братски протянув ему руку. — Передай Женни — я очень жалею, что нам так и не удалось с ней повидаться… А когда зимою я опять переселюсь в Париж, ты время от времени приходи ко мне в гости… Хотя бы из простого великодушия… Будем болтать, изображать двух старых друзей, перебирать воспоминания… Смешно, как это я с возрастом привязываюсь к прошлому… Так придёшь? Обещаешь?
На мгновение он погрузил свой взор в прекрасные глаза, немножко слишком большие, немножко слишком круглые, но полные такой прозрачной чистоты.
— Обещаю, — сказал он почти торжественно.
XXX
В этот день, впервые с воскресенья, Женни смогла выбраться из клиники; за это время ей лишь изредка удавалось пройтись вместе с Даниэлем по саду. В столь новом для неё соседстве со смертью она прожила эти четыре бесконечных дня, как тень среди живых: всё, что происходило вокруг неё, казалось ей непонятным, чуждым. И потому, как только брат посадил её в машину, как только она оказалась одна на залитом солнцем бульваре, её охватило невольное чувство облегчения. Но оно продолжалось лишь краткий миг. Не успел автомобиль доехать до ворот Шамперре, как она почувствовала, что к ней опять возвращается то глубокое и неопределённое смятение духа, которое мучило её уже четыре дня. И ей даже показалось, что это смятение, не сдерживаемое более присутствием посторонних людей, угрожающе возросло теперь, когда она осталась одна.
В час пополудни такси остановилось у дверей её дома, и она вышла.
Постаравшись, насколько было возможно, сократить соболезнующие излияния и расспросы консьержки, она быстро поднялась в квартиру.
Там царил полнейший беспорядок. Все двери были широко раскрыты, точно жильцы спасались бегством. В комнате г‑жи де Фонтанен одежда, валявшаяся на постели, ботинки, разбросанные на полу, открытые ящики наводили на мысль о краже со взломом. На маленьком круглом столике, за которым обе женщины, уже в течение двух лет не имевшие прислуги, совершали обычно свою недолгую трапезу, виднелись остатки прерванного обеда. Всё это надо было убрать, чтобы завтра, по возвращении с кладбища, матери не пришли слишком ярко на память при виде этого мрачного хаоса те ужасные минуты, которые она пережила в воскресенье вечером.
Подавленная, не зная, с чего ей начинать, Женни прошла к себе в комнату. По-видимому, она забыла затворить перед уходом окно: ливень, прошедший накануне, залил паркет; от порыва ветра разлетелись во все стороны письма на её маленьком бюро, опрокинулась ваза, осыпались цветы.
Медленно снимая перчатки, она созерцала этот беспорядок. Она старалась собраться с мыслями. Мать дала ей самые подробные инструкции. Надо было взять ключ в секретере, открыть чулан, порыться в гардеробе, в ящиках, в чемоданах, разыскать зелёную картонку, в которой находились две траурных накидки и креповые вуали. Машинально сняла она с вешалки блузу, в которой по утрам убирала комнаты, и облачилась в это рабочее платье. Но силы изменили ей, и она вынуждена была присесть на край кровати. Тишина, наполнявшая квартиру, тяжело давила ей на плечи.
«Почему я так устала?» — задавала она себе лицемерный вопрос.
На прошлой неделе она ходила взад и вперёд по этим самым комнатам, и её легко несло течение жизни. Неужели же достаточно было недели, — даже меньше, четырёх дней, — чтобы нарушить равновесие, достигнутое столь дорогой ценой?
Она продолжала сидеть, вся сжавшись, и какая-то тяжесть налегла ей на затылок. Слёзы облегчили бы её, но судьба всегда отказывала ей в этом утешении слабых людей. Даже девочкой она переживала свои горести без слёз, замкнуто, жёстко… Сухой взгляд её скользнул по разбросанным бумажкам, по мебели, по безделушкам на камине и остановился на зеркале, привлечённый и словно поглощённый ослепительным отражением яркого, солнечного дня, царившего на дворе. И внезапно в этом мерцающем блеске на мгновение возник образ Жака. Она быстро встала, закрыла наружные ставни, окно, подобрала письма, цветы и вышла из комнаты.