XXXI
Несколько раз в течение утра и даже во время завтрака с обоими немцами Жак задавал себе вопрос: «Пойти мне повидаться с Даниэлем?» И каждый раз отвечал: «Да нет, зачем мне идти?»
Тем не менее около трёх часов, выйдя с Кирхенблатом из ресторана и пересекая площадь Биржи, он внезапно подумал, когда проходил мимо метрополитена: «Совещание в Вожираре будет только в пять… Если бы я захотел поехать в Нейи, сейчас было бы самое время… — Он в раздумье остановился. — По крайней мере, тогда я не стану больше думать об этом». И, уже не колеблясь, он покинул немца и ступил на подземную лестницу.
На бульваре Бино, у ворот клиники, он заметил Виктора, шофёра своего брата, который курил папиросу, сидя на краю тротуара перед автомобилем. «Так даже лучше», — сказал он про себя при мысли, что Антуан будет присутствовать при его беседе с Даниэлем.
Но, входя в сад, он увидел брата, шедшего навстречу ему.
— Если бы ты приехал раньше, я бы подвёз тебя в Париж. Но теперь мне надо торопиться… Пообедаешь со мной сегодня вечером? Нет? А когда?
Жак ускользнул от расспросов:
— Как мне сделать, чтобы повидать Даниэля? Повидать… с глазу на глаз?
— Нет ничего проще… Госпожа де Фонтанен не выходит из мертвецкой, а Женни здесь нет.
— Нет?
— Видишь серую крышу там, за деревьями? Это павильон, куда переносят покойников. Даниэль там. Сторож его вызовет.
— Женни в клинике нет?
— Нет, мать послала её за какими-то вещами на улицу Обсерватории… Ты надолго в Париже?… Так ты мне позвонишь?…
Он вышел за ограду и скрылся в машине.
Жак продолжал свой путь к павильону. Внезапно он замедлил шаг. Безумный план возник в его мозгу… Он резко повернул назад, возвратился к калитке и подозвал такси.
— Живо! — сказал он хриплым голосом. — Улица Обсерватории!
Он упорно разглядывал деревья, прохожих, экипажи, с которыми встречалась его машина. Он не хотел думать… Ему было ясно, что, разреши он себе хоть минутку поразмыслить, и он никогда не совершил бы этого сумасбродного поступка, к которому его понуждала какая-то тайная сила — сейчас же, немедленно. Что он будет там делать? Он и сам не знал. Оправдаться! Перестать быть тем, кто один во всём виноват! С этим надо было покончить, покончить раз навсегда, объясниться.
Он велел остановить машину у решётки Люксембургского сада и дальше пошёл пешком, почти бегом, заставляя себя не поднимать глаза к балкону, к окнам, на которые в былое время столько раз смотрел издалека. Быстро вошёл он в дом и как стрела пронёсся мимо швейцарской, боясь, что его могут задержать, если Женни дала распоряжение не впускать к ней никого.
Ничто здесь не изменилось. Лестница, по которой он так часто подымался, болтая с Даниэлем… С Даниэлем в коротких штанах и с книжками под мышкой… Площадка, на которой он в первый раз увидел г‑жу де Фонтанен в тот вечер, когда они вернулись из Марселя, и она склонилась сверху к беглецам с грустной улыбкой вместо упрёка… Ничто, ничто не изменилось, даже звонок в квартире был тот же: его звук глубоко отдавался у него в памяти… Сейчас она появится. Что он ей скажет?
Сжимая рукою перила, наклонившись вперёд, он прислушался… За дверью не было слышно ни звука, не доносилось ничьих шагов… Что же она там делала?
Он подождал несколько минут и опять позвонил, уже более робко.
Снова молчание.
Тогда он осторожно спустился в швейцарскую.
— Скажите, ведь мадемуазель Женни у себя?
— Нет… Вы ведь знаете, бедный господин де Фонтанен…
— Да. И я знаю также, что мадемуазель там, наверху. У меня к ней срочное дело…
— Барышня действительно приезжала после завтрака, но она опять уехала. Уже по меньшей мере с четверть часа назад.