Лицо Жака приняло жёсткое выражение.
— Видишь ли, Даниэль, — заговорил он, опустив голову, что приглушало его голос, — ты живёшь, замкнувшись в своём творчестве, как будто ничего не знаешь о людях…
Даниэль положил этюд, который держал в руках.
— О людях?
— Люди — это несчастные животные, — продолжал Жак, — животные, которых мучают… Пока отвращаешь взгляд от их страданий, может быть, и можно жить, как ты живёшь. Но если хоть раз соприкоснёшься с человеческим горем, невозможно вести жизнь художника… Понимаешь?
— Да, — медленно произнёс Даниэль. И, подойдя к окну, он несколько мгновений созерцал расстилающееся перед ним море крыш.
«Да, — размышлял он, — разумеется, Жак прав… Горе… Но что с ним поделаешь? Всё на свете безнадёжно… Всё — за исключением именно искусства! — И более чем когда-либо чувствовал он себя привязанным к этому чудесному убежищу, где ему удалось устроить свою жизнь. — Зачем мне взваливать себе на шею грехи и несчастья мира? Это только парализует мои творческие силы, задушит моё дарование безо всякой пользы для кого-либо. Я не родился апостолом… И, кроме того, допустим даже, что это чудовищно, — но я всегда твёрдо желал быть счастливым!»
Это была правда. С детства старался он защищать своё счастье от всего и от всех с наивным, быть может, но вполне сознательным чувством, что в этом состоит его первая обязанность по отношению к самому себе. Обязанность, впрочем, нелёгкая, требовавшая неусыпного внимания: стоит человеку чуть-чуть уступить обстоятельствам, и он уже готовит себе беду… Первым условием счастливого существования была для него независимость, а он хорошо знал, что нельзя отдаться какому-либо общему делу, не пожертвовав предварительно своей свободой… Но Жаку он не мог сделать подобного признания. Ему пришлось молчать и принять презрительное осуждение, прочитанное в глазах друга.
Он повернулся и, подойдя к Жаку, несколько секунд смотрел на него внимательно и как бы вопрошая о чём-то.
— Хоть ты и говоришь, что счастлив, — сказал он под конец (Жак ничего подобного не говорил), — какой у тебя всё же… печальный… измученный вид!…
Жак встрепенулся и выпрямился. На сей раз он будет говорить! Казалось, он внезапно принял долго откладывавшееся решение, и взгляд его стал таким серьёзным, что Даниэль взглянул на него с недоумением.
В этот момент раздался резкий звонок, и они вздрогнули от неожиданности.
— Людвигсон, — шепнул Даниэль.
«Тем лучше, — подумал Жак. — К чему?…»
— Подожди, это не надолго, — прошептал Даниэль. — потом я тебя провожу…
Жак отрицательно покачал головой.
Даниэль продолжал умоляюще:
— Неужели ты уйдёшь?
— Да.
Лицо его как-то одеревенело.
Одну секунду Даниэль смотрел на него в полном отчаянье. Затем, чувствуя, что все настояния будут тщетны, он, безнадёжно махнул рукой и побежал открывать дверь.
Людвигсон предстал перед ними в отлично сидевшем на нём летнем костюме из лёгкой шёлковой ткани кремового цвета, на котором бросалась в глаза розетка Почётного легиона. Его массивная голова, словно вылепленная из какого-то бледного студня, сидела на жирной шее, которую свободно облегал мягкий воротничок. Череп был заострён; глаза немного раскосые; скулы плоские. Широкий толстогубый рот наводил на мысль о западне.
Он явно рассчитывал, что торговаться они будут с глазу на глаз, и присутствие третьего лица вызвало в нём лёгкое удивление. Тем не менее он любезно подошёл к Жаку, которого сразу же узнал, хотя встречался с ним всего один раз.
— Очень приятно… — сказал он, раскатывая «р». — Я, кажется, имел удовольствие беседовать с вами четыре года тому назад в антракте на русском балете, не так ли? Вы готовились к экзаменам в Эколь Нормаль?
— Правильно, — сказал Жак, — у вас замечательная память.
— Да, это так, — сказал Людвигсон. Он опустил свои жабьи веки и, словно радуясь тому, что может тотчас же подкрепить похвалу Жака, обернулся к Даниэлю. — Ваш друг господин Тибо рассказал мне, что в Древней Греции — если не ошибаюсь, в Фивах, — те, кто желал добиться государственных должностей, должны были по меньшей мере в течение десяти лет не вести никакой торговли… Странно, не правда ли? Я твёрдо это запомнил… В тот же вечер вы мне рассказали, — прибавил он, оборачиваясь теперь к Жаку, — что у нас во Франции при старом режиме, для того чтобы иметь право носить титул, необходимо было не менее двадцати лет обладать этими — как они? — дворянскими грамотами, ведь так?… — И с изящным поклоном он заключил: — Я чрезвычайно люблю разговаривать с образованными людьми…