— С этими твоими принципами!… — начал Даниэль. Голос его дрожал от лёгкого раздражения. Он вынул из портсигара папиросу и замолчал.
— С этими моими принципами?… — удивлённо переспросила г‑жа де Фонтанен.
Она смотрела, как он резким движением захлопнул портсигар и постучал мундштуком папиросы о тыльную часть руки, прежде чем взять её в рот. «Совсем отцовские жесты, — подумала она. — Совсем те же руки…» Сходство было особенно отчётливым благодаря тому, что теперь у Даниэля на указательном пальце виднелся перстень, который г‑жа де Фонтанен сама сняла с руки Жерома, прежде чем навеки скрестила его руки; и эта большая камея вызывала в ней мучительное видение тонких и мужественных рук, которые жили теперь только в её памяти. При малейшем воспоминаний о физическом облике Жерома — она ничего не могла с собой поделать — сердце её билось, словно ей было двадцать лет… Но черты сходства между отцом и сыном всегда вызывали в ней и сладостное ощущение, и вместе с тем ужасный страх.
— С этими моими принципами?… — повторила она.
— Я только хотел сказать… — начал он. Он колебался, хмуря брови, ища слов. — Именно с этими твоими принципами ты всегда предоставляла… другим… идти в одиночестве и совершенно свободно путями их судьбы, даже когда эти пути были очевидно дурными, даже когда эта судьба не могла внести ни в их жизнь, ни в твою ничего, кроме горя!
Она вздрогнула, словно от удара. Но всё же отказывалась понимать и деланно улыбнулась.
— Теперь ты упрекаешь меня за то, что я давала тебе слишком много свободы?
Даниэль, в свою очередь, улыбнулся и, наклонившись, положил свою руку на руку матери.
— Я не упрекаю тебя и никогда ни в чём не стану упрекать, ты это прекрасно знаешь, мама, — сказал он, ласково глядя на неё. И затем, не в силах сладить с собой, настойчиво добавил: — И ты так же хорошо знаешь, что я говорил не о себе.
— О мой мальчик, — воскликнула она с внезапным негодованием, — это нехорошо!… — Она была задета за живое. — Ты всегда выискивал причины, чтобы обвинить отца!
В это утро, за несколько часов до похорон, подобный спор был особенно неуместен. Даниэль это чувствовал. Он уже жалел, что у него вырвались эти слова. Но само недовольство тем, что они были произнесены, глупейшим образом толкало его на то, чтобы усугубить этот промах.
— А ты, бедная мама, только и думаешь, как бы его оправдать, и забываешь всё, даже то безвыходное положение, в котором мы теперь очутились!
Конечно, у неё были все основания думать так же, как Даниэль. Но она заботилась только об одном: как бы охранить память отца от суровости сына.
— Ах, Даниэль, как ты несправедлив! — воскликнула она, и в голосе её послышалось рыдание. — Ты никогда не понимал своего отца по-настоящему! — И с пылким упрямством, с каким обычно защищают безнадёжные дела, она продолжала: — Твоего отца нельзя упрекнуть ни в чём серьёзном! Ни в чём!… Он был слишком рыцарственной, благородной и доверчивой натурой, чтобы преуспеть в делах! Вот в чём его вина. Он стал жертвой низких людей, которых не сумел выставить за дверь! Вот его вина, его единственная вина! И я это докажу! Он был неосторожен, он, может быть, проявил «прискорбное легкомыслие», как сказал мне мистер Стеллинг. Вот и всё! Прискорбное легкомыслие!
Даниэль не глядел на мать, губы его дрожали, плечо подёргивалось; но он сдержался и не ответил. Значит, несмотря на их взаимную нежность, несмотря на их желание говорить друг с другом чистосердечно, это было неосуществимо, едва соприкоснувшись, их тайные мысли приходили в столкновение друг с другом, а издавна жившие в их душах обиды отравляли даже молчание, когда они были вдвоём. Он опустил голову и сидел неподвижно, уставив глаза в землю.
Госпожа де Фонтанен замолчала. Зачем продолжать разговор, всю фальшь которого она почувствовала с самого начала? Она намеревалась сообщить сыну о судебном преследовании, которое было возбуждено против её мужа и которое могло скомпрометировать его имя, чтобы Даниэль понял, насколько необходимо ей поехать в Вену. Но, столкнувшись с раздражающей её жёсткостью Даниэля, она стала стремиться лишь к одному: оправдать Жерома, а это ослабляло, разумеется, силу аргументов, которые она могла представить сыну, доказывая ему необходимость своего отъезда. «Тем хуже, — подумала она. — Ну что ж, я ему напишу».