— Бедный, бедный грешник! Солнце твоё закатилось ещё до конца дня! Но мы не оплакиваем тебя так, как те, у кого нет надежды! Ты скрылся из нашего поля зрения, но то, что исчезло для нашего плотского взора, было лишь иллюзорной формой ненавистной плоти! Ныне ты сияешь во славе, призванный ко Христу для несения великой и торжественной Службы! Ты прежде нас явился к радостному Пришествию!… А вы все, братья, здесь присутствующие, укрепите сердца свои терпением! Ибо пришествие Христа столь же близко для каждого из нас!… Отче наш, в руки твои предаю души наши! Аминь.
Но вот несколько человек подняли гроб, повернули его и стали осторожно спускать на верёвках в могилу. Г‑жа де Фонтанен, поддерживаемая Даниэлем, склонилась над зияющей ямой. За ней — это, верно, Женни? А дальше — Николь Эке?… Затем три женщины, которых провожал служащий похоронного бюро, незаметно уселись в траурную карету, и она тотчас же медленно отъехала.
Даниэль стоял один в конце маленькой аллеи, держа в согнутой руке свою блестящую каску. У него был какой-то почти парадный вид. Стройный, изящный, он непринуждённо, хотя и несколько торжественно, принимал соболезнования присутствующих, которые медленным потоком проходили мимо него.
Жак наблюдал за ним; и уже от одного того, что он смотрел на Даниэля вот так, издалека, он ощущал, как в былые времена, некую сладостную и всепроникающую теплоту.
Даниэль узнал его и, продолжая пожимать протянутые руки, время от времени обращал на него взгляд, полный дружеского удивления.
— Спасибо, что пришёл, — сказал он. И нерешительно добавил: — Я уезжаю сегодня вечером… Мне бы так хотелось повидаться с тобой ещё раз!
Глядя на друга, Жак думал о войне, о передовых частях, о первых жертвах…
— Ты читал газеты? — спросил он.
Даниэль взглянул на него, не вполне понимая, что он хочет сказать.
— Газеты? Нет, а в чём дело? — Затем, сдерживая настойчивые нотки в голосе, прибавил: — Ты придёшь попрощаться со мной вечером на Восточный вокзал?
— В котором часу?
Лицо Даниэля засветилось.
— Поезд отходит в девять тридцать… Хочешь, я буду ждать тебя в девять часов в буфете?
— Ладно, приду.
Прежде чем распрощаться, они ещё раз посмотрели друг на друга.
— Спасибо, — прошептал Даниэль.
Жак ушёл, не оборачиваясь.
XXXV
Несколько раз в течение этого утра Жак спрашивал себя, как относится Антуан к ухудшению политической обстановки. Сам не отдавая себе в этом отчёта, он надеялся встретить брата на похоронах.
Он решил наскоро позавтракать и отправиться на Университетскую улицу.
— Господин Антуан ещё кушают, — сказал Леон, ведя Жака в столовую. — Но я уже подал фрукты.
Жак с досадой увидел, что вместе с его братом за столом сидят Исаак Штудлер, Жуслен и молодой Руа. Он не знал, что они завтракают тут каждый день. (Так захотел Антуан: для него это был верный способ общаться со своими сотрудниками ежедневно между утренними часами в больнице и послеполуденными, когда он бывал занят с пациентами. И все трое были холостяками — это сберегало и время и деньги.)
— Будешь завтракать? — спросил Антуан.
— Благодарю, я уже поел.
Он обошёл кругом большой стол, пожал протянутые руки и сказал, ни к кому прямо не обращаясь:
— Газеты читали?
Антуан, прежде чем ответить, несколько мгновений смотрел на брата, и взгляд его, казалось, признавал: «Может быть, ты был прав».
— Да, — задумчиво уронил он. — Мы все читали газеты.
— С тех пор как мы сели за стол, ни о чём другом и разговора не было, — признался Штудлер, поглаживая свою чёрную бороду.
Антуан следил, чтобы его тревога не слишком прорывалась наружу. Всё утро он был в состоянии какого-то глухого раздражения. Он нуждался в прилично организованном обществе, как нуждался в хорошо содержащемся доме, где все вопросы материального комфорта разрешали бы помимо него добросовестные слуги. Он готов был терпеть некоторые пороки существующего строя, закрывать глаза на те или иные парламентские скандалы, так же, как закрывал глаза на мотовство Леона и мелкие кражи Клотильды. Но ни в коем случае судьбы Франции не должны были заботить его больше, чем дела в людской или на кухне. И ему была невыносима мысль, что какие-то политические потрясения могут нарушить течение его жизни, угрожать его планам и его работе.
— Я не думаю, — сказал он, — что следует слишком сильно беспокоиться. Ещё и не то бывало… Но тем не менее ясно, что сегодня утром вся пресса забряцала оружием, довольно неожиданно и довольно неприятно…
При этих словах Манюэль Руа поднял к Антуану чёрные глаза, горевшие на его юном лице.