— Какое же?
— Требовать народного референдума!
Один лишь Жак кивком головы одобрил это предложение.
Штудлер, ободрённый, продолжал:
— Разве это не нелепо, разве это не бессмысленно, — что у нас, при демократическом строе и всеобщем избирательном праве, право объявления войны принадлежит правительствам?… Жуслен сказал: «Никто не хочет войны». Так вот, ни одно правительство ни в одной стране не должно было бы иметь право решать вопрос о войне или даже о том, чтобы принять навязываемую ему войну, если на то нет ясно выраженной воли большинства граждан! Когда идёт речь о жизни и смерти народов, обращаться к народному волеизъявлению по меньшей мере законно. А должно бы быть даже обязательно.
Когда он начинал говорить с воодушевлением, ноздри его крючковатого носа раздувались, скулы покрывались пятнами, а белки больших, как у лошади, глаз слегка наливались кровью.
— В этом нет ничего неосуществимого, — продолжал он. — Достаточно было бы каждому народу заставить своих правителей прибавить три строчки в конституции: «Приказ о мобилизации может быть издан, война может быть объявлена лишь после плебисцита и при условии, если за это выскажется семьдесят пять процентов населения». Поразмыслите над этим. Это единственное и почти безошибочное средство законодательным путём помешать возникновению новых войн… В мирное время, — мы это наблюдаем во Франции, — иногда ещё можно сколотить большинство, которое выберет в правительство какого-нибудь задиристого политика, всегда находятся любители играть с огнём. Но накануне мобилизации такому человеку, — если бы он вынужден был запрашивать волю тех, кто поставил его у власти, — пришлось бы убедиться, что никто не согласен предоставить ему право объявлять войну.
Руа ничего не говорил и только посмеивался.
Антуан встал и дотронулся до его плеча:
— Дайте-ка мне спичку, милый Манюэль… Ну, а вы что на этот счёт скажете? И что сказала бы ваша газета?
Руа поднял на Антуана свой уверенный взгляд примерного ученика; он продолжал посмеиваться с вызывающим видом.
— Манюэль, — объяснил Антуан, повернувшись к брату, — прилежный читатель «Аксьон франсез».
— Я тоже читаю её каждый день, — заявил Жак, внимательно оглядывая молодого врача, который, со своей стороны, в упор смотрел на него. — Там сотрудничает целая бригада неплохих диалектиков, которые довольно часто строят просто непогрешимые рассуждения. К сожалению, по крайней мере, на мой взгляд, — они почти всегда строят их на неверных посылках.
— Вы полагаете? — протянул Руа.
Он не переставал улыбаться самоуверенно и заносчиво. Казалось, он не намерен был снисходить до обсуждения с профанами тех вещей, которые были дороги ему. Он походил на ребёнка, желающего сохранить свой секрет. Тем не менее в глазах его порою пробегал какой-то дерзкий огонёк. И, словно суждение Жака заставило его против воли покончить со своей сдержанностью, он сделал шаг по направлению к Антуану и резко бросил:
— Ну, а я, патрон, должен вам признаться, что мне надоела франко-германская проблема! Вот уже сорок лет, как мы тащим за собой это ядро, — и наши отцы, и мы сами. Довольно! Если для того, чтобы с этим разделаться, нужно воевать, — что ж, будем воевать! Раз уж всё равно иначе нельзя — зачем ждать? Зачем оттягивать неизбежное?
— Всё-таки лучше будем оттягивать, — улыбаясь, сказал Антуан. — Война, которая бесконечно оттягивается, очень похожа на мир!
— А я предпочёл бы покончить с этим раз и навсегда. Ибо, во всяком случае, одно можно сказать с уверенностью: после войны — победим ли мы, что весьма вероятно, или даже в случае нашего поражения — вопрос будет окончательно разрешён в ту или иную сторону. И не останется больше никакой франко-германской проблемы!… Не говоря уже о том, — прибавил он, и лицо его приняло серьёзное выражение, — какую пользу принесёт нам кровопускание при нынешнем положении вещей. Сорок лет мирного прозябания в гнилом болоте не могут поднять моральное состояние страны! Если духовное оздоровление Франции можно купить лишь ценою войны, то среди нас, слава богу, найдутся такие, кто, не торгуясь, пожертвует своей шкурой!
В тоне, которым он произнёс эти слова, не было и следа бахвальства. Искренность Руа была очевидна. Это почувствовали все присутствующие. Перед ними был человек убеждённый, готовый отдать жизнь за то, что казалось ему истиной.
Антуан слушал его стоя, с папиросой в зубах и сощурив глаза. Не отвечая, он окинул юношу серьёзным и сердечным, немного меланхоличным взглядом: смелость ему всегда нравилась. Затем уставился на горящий кончик своей папиросы.