— Надо полагаться на специалистов этого дела, — нервно отрезал Антуан. — Они, наверное, лучше нас знают, как поступать.
Жак пожал плечами и замолчал.
Автомобиль приближался к Опере.
— Когда мы с тобой увидимся? — спросил Антуан. — Ты остаёшься в Париже?
Жак сделал неопределённый жест.
— Не знаю ещё…
Он уже отворил дверцу. Антуан тронул его за рукав.
— Послушай… — Он колебался, ища слов. — Ты знаешь или, может быть, не знаешь, что теперь каждые две недели в воскресенье днём я принимаю у себя друзей… Завтра в три часа приедет Рюмель, чтобы сделать укол, и он обещал мне хоть ненадолго задержаться. Если тебе интересно повидаться с ним, приходи. Принимая во внимание обстоятельства, с ним, пожалуй, имеет смысл побеседовать.
— Завтра в три? — неопределённо протянул Жак. — Может быть… Постараюсь… Спасибо.
XXXVI
В «Юманите» было известно не более того, что Жак узнал от Антуана и Рюмеля.
Жорес уехал на сутки в департамент Роны, чтобы поддержать предвыборную агитацию своего друга Мариуса Муте. Хотя из-за отсутствия патрона в столь серьёзное время редакторы были несколько растерянны, среди них господствовало скорее оптимистическое настроение. Ответа на ультиматум ждали без особого беспокойства. Говорили с уверенностью, что Сербия под давлением великих держав проявит достаточную сговорчивость, чтобы у Австрии не оставалось предлога изображать себя оскорблённой. Особенно большую цену придавали тем заверениям, которые германская социал-демократическая партия неоднократно давала французским социалистам: казалось, согласие пред лицом общей опасности было действительно полным. К тому же, всё время поступали самые успокоительные сведения о повсеместном росте международного антивоенного движения. Выступления против угрозы войны повсюду становились всё более и более серьёзными. Различные социалистические партии Европы усиленно обменивались мнениями насчёт согласованных и энергичных действий; идея превентивной всеобщей забастовки вырисовывалась всё отчётливей.
Выходя из кабинета Стефани, Жак столкнулся с Мурланом, который пришёл узнать, какие есть новости. Поговорив немного о политических событиях, старый революционер увлёк Жака в уголок.
— Где ты живёшь, мальчуган? Знаешь, в настоящий момент полиция усиленно обыскивает меблированные комнаты… У Жерве уже были неприятности. И у Краболя тоже.
Жаку было известно, что его хозяин на набережной Турнель находился под подозрением; и хотя документы у него были в порядке, ему вовсе не улыбалось иметь дело с полицией.
— Поверь мне, — посоветовал Мурлан, — не откладывай! Переезжай сегодня же вечером.
— Сегодня вечером?
Что ж, это было возможно. Только что пробило половина восьмого, а свидание с Даниэлем назначено было на девять. Но куда переехать?
Мурлана осенило. Один товарищ из «Этандар», коммивояжёр, собирался на неделю уехать. Его комната, снятая на год, находилась на верхнем этаже дома на улице Жур, в районе Центрального рынка, против портала церкви св. Евстахия. Дом был старый, тихий, вряд ли он мог быть включён в списки подозрительных.
— Пойдём туда, — сказал Мурлан. — Это в двух шагах.
Товарищ был дома. Вопрос решили тотчас же. И менее чем через час Жак переправил в новое помещение свой нехитрый багаж.
Часы показывали девять с минутами, когда он прибыл к Восточному вокзалу.
Даниэль ждал его на улице, перед входом в буфет. Завидев Жака, он подошёл к нему с немного смущённым видом.
— Со мной Женни, — сразу же сказал он.
Жак покраснел. Его губы шевельнулись, он едва слышно произнёс: «А…» В одну секунду на ум ему пришло сразу несколько противоречивых планов. И он отвернулся, чтобы скрыть своё смятение.
Даниэль решил, что глаза Жака ищут девушку.
— Она на платформе, — объяснил он. Затем, словно извиняясь, прибавил: — Она захотела проводить меня на поезд… Неудобно было сообщать ей, что мы сговорились встретиться; она не решилась бы поехать. Я предупредил её только сейчас.
Жак справился со своим волнением.
— Я не буду вам мешать, — быстро сказал он. — Я ведь хотел только пожать тебе руку… — Он улыбнулся. — Это сделано. Я ухожу.
— Ну нет! — воскликнул Даниэль. — Мне нужно столько сказать тебе… — И тотчас же прибавил: — Я прочёл газеты.
Жак поднял глаза, но ничего не ответил.
— А ты, — спросил Даниэль, — если будет война, как ты поступишь?
— Я? — (Жак покачал головой, словно хотел сказать: «Это было бы слишком долго объяснять».) Несколько секунд он молчал. — Войны не будет, — заявил он, вкладывая в эти слова всю силу своей надежды.