Даниэль внимательно смотрел ему в лицо.
— Я не могу посвятить тебя во всё, что подготовляется, — продолжал Жак. — Но поверь мне, я знаю, что говорю. Все народные массы Европы так возбуждены, силы социализма так прочно объединились, что ни одно правительство не может быть настолько уверено в своей власти, чтобы заставить свой народ воевать.
— Да? — прошептал Даниэль с явным недоверием.
Жак на секунду опустил глаза. Мысленным взором окинул он положение, и перед ним предстали с какой-то схематической чёткостью оба течения, на которые во всех странах разделялись социалисты: левое, непримиримое в своей вражде к буржуазным правительствам, всё более и более старающееся воздействовать на массы в целях подготовки восстания; и правое, реформистское, верящее в бюрократическую машину и старающееся сотрудничать с правительствами… Внезапно он испугался: его коснулось сомнение. Но в тот же миг он поднял глаза и с уверенностью, которая, несмотря ни на что, поколебала Даниэля, повторил:
— Да… Ты, кажется, и понятия не имеешь о том, насколько силён в настоящее время рабочий Интернационал. Всё предусмотрено. Всё подготовлено для упорного сопротивления. Повсюду — во Франции, в Германии, в Бельгии, в Италии… Малейшая попытка развязать войну будет сигналом к всеобщему восстанию!
— Может быть, это будет ещё ужаснее войны, — робко заметил Даниэль.
Лицо Жака помрачнело.
— Я никогда не был сторонником насилия, — признался он после некоторой паузы. — Но всё же как можно колебаться в выборе между европейской войной и восстанием против неё?… Если бы потребовалась смерть нескольких тысяч человек на баррикадах ради того, чтобы воспрепятствовать бессмысленному избиению миллионов, в Европе нашлось бы достаточно социалистов, которые ни минуты не колебались бы, как и я…
«Что делает Женни? — думал он про себя. — Если её брат задержится, она придёт сюда…»
— Жак! — внезапно воскликнул Даниэль. — Обещай мне… — Он замолчал, не решаясь сформулировать свою мысль. — Я боюсь за тебя, — пролепетал он.
«Его положение во сто раз опаснее моего, а он ни секунды не думает о себе», — подумал Жак, растроганный до глубины души. И он попытался улыбнуться:
— Повторяю тебе: войны не будет!… Но на этот раз положение действительно тревожное, и я надеюсь, что народы поймут сделанное им предостережение… Ну, как-нибудь мы ещё поговорим об этом… А теперь я ухожу… До свидания.
— Нет! Не уходи так скоро. В чём дело?
— Да… тебя же ждут, — с усилием пробормотал Жак, и движением руки он указал на внутреннее помещение вокзала.
— Ну, проводи меня хотя бы до вагона, — грустно сказал Даниэль. — Поздороваешься с Женни.
Жак вздрогнул. Захваченный врасплох, он бессмысленно смотрел на приятеля.
— Да идём же, — промолвил Даниэль, дружески беря его под руку. Из-за обшлага он вынул билетик. — Я взял для тебя перронный…
«Напрасно я иду на платформу, — думал Жак. — Какое идиотство!… Надо отказаться, убежать…» И всё же некий тёмный инстинкт заставлял его идти вслед за другом.
Зал для ожидающих был полон солдат, пассажиров, тележек с багажом. Был субботний вечер и для многих — начало каникул. Радостная шумная толпа теснилась у касс. Даниэль и Жак подошли к решётке перрона. Под огромной стеклянной крышей воздух, более тёмный, дымился и гудел. Люди торопливо сновали туда и сюда среди оглушительного шума.
— При Женни — ни слова о войне! — крикнул Даниэль прямо в ухо Жаку.
Девушка увидела обоих издали и поспешно отвернулась, делая вид, что не замечает их. С пересохшим горлом, напрягая мускулы шеи, ждала она их приближения. Наконец брат дотронулся до её плеча. У неё хватило сил резко повернуться на каблуках и изобразить удивление. Даниэля поразила её бледность. Усталость, волнение от предстоящей разлуки? А может быть, она только показалась ему бледной по контрасту с траурной одеждой?…
Не глядя на Жака, она небрежно кивнула ему. Но в присутствии брата не решилась не протянуть руки. И дрожащим голосом сказала:
— Я вас оставлю вдвоём.
— Нет, ни в коем случае! — быстро произнёс Жак. — Это я… Впрочем, мне больше и нельзя задерживаться… Мне нужно быть к десяти часам… далеко… на левом берегу Сены…
Рядом с ними из-под вагона с резким свистом вырвалась струя пара, оглушив их и окутав влажным облаком.
— Ну, ладно, до свидания, старина, — сказал Жак, тронув Даниэля за рукав.
Даниэль пошевельнул губами. Ответил ли он? Полуулыбка, полугримаса искривила уголок его рта; глаза под каской ярко блестели; во взгляде было отчаяние. Он сжимал руку Жака в своих ладонях. Затем, внезапно наклонившись, неловко обнял друга и поцеловал его. Это было в первый раз за всю их жизнь.