— Хотите, чтобы я ушёл? — продолжал он вполголоса.
Она подумала: «Нет!» — и вдруг сама себе удивилась.
Не ожидая её ответа, он несколько раз тихонько повторил: «Женни…» И в его интонации слышалось столько кротости, сочувствия, робости, что это было равноценно самому нежному признанию.
Она это прекрасно поняла. Сквозь полумрак она украдкой бросила взгляд на его взволнованное и властное лицо. У неё перехватило дух от счастья.
Он снова спросил:
— Хотите, чтобы я ушёл?
Но интонация была уже другая: теперь в ней сквозила уверенность, что она не прогонит его, не выслушав.
Она слегка пожала плечами, и черты её инстинктивно приняли выражение презрительной холодности: это была единственная маска, способная ещё хоть несколько минут охранять её гордость.
— Женни, позвольте мне поговорить с вами… Это необходимо… Я вас прошу… Потом я уйду… Пойдёмте в тот сквер перед церковью… Там, по крайней мере, вы сможете сесть… Хорошо?
Она почувствовала, как скользнул по ней его настойчивый взгляд, взволновавший её ещё больше, чем его голос. Казалось, Жак во что бы то ни стало решил проникнуть в её тайны!
У неё не хватило сил для ответа. Но каким-то скованным движением, словно всё ещё уступая только насилию, она отделилась от стены и, выпрямившись, устремив взгляд прямо перед собой, снова зашагала походкой лунатика.
Он молча и чуть-чуть поодаль шёл рядом с нею. По временам от неё исходил свежий, едва уловимый аромат духов, который он вдыхал вместе с тёплым ночным воздухом. От волнения и угрызений совести на глазах его выступили слёзы.
Только сегодня вечером решился он признаться самому себе, какое смиренное раскаяние, какая потребность любви и прощения тайно мучают его с тех пор, как он снова увидел Женни. Сказать ей об этом? Она ведь не поверит. Он сумел показать ей только неистовство и грубость… Ничем и никогда не загладить оскорбления, которое он ей нанёс этим непристойным преследованием!
XXXVIII
Поднявшись по бульвару, они вошли в маленький, расположенный уступами сквер перед церковью св. Венсан де Поля. Внизу, на площади Лафайет, в этот поздний час лишь изредка проезжали экипажи. Место было совсем безлюдное, но озарённое ровным светом фонарей, и это делало его непохожим на место тайных свиданий.
Жак направился к скамейке, которая была освещена лучше всего. Женни послушно подошла, с решительным видом уселась на скамейку; непринуждённость эта была напускная, девушка ног под собою не чувствовала. Несмотря на то, что до них всё время доносился шум города, она ощущала вокруг себя тягостную предгрозовую тишину: казалось, в воздухе носится что-то угрожающее, страшное, что-то не зависящее ни от неё, ни даже, может быть, от него, но что должно вот-вот разразиться…
— Женни…
Этот человеческий голос показался ей избавлением. Он был спокойный, этот голос: кроткий, почти ободряющий.
Жак бросил шляпу на скамейку; а сам стоял на некотором расстоянии. И говорил. Что он говорил?
— …Я никогда не мог вас забыть!
Женни чуть не произнесла: «Ложь!» Но сдержалась и сидела, потупив взгляд.
Он с силою повторил:
— Никогда. — Затем после паузы, которая показалась ей очень длинной, прибавил, понизив голос: — И вы тоже!
На этот раз она не смогла удержаться от протестующего жеста.
Он с грустью продолжал:
— Нет!… Вы ненавидели меня, это возможно. Да я и сам себя ненавижу за то, что сделал… Но мы не забыли, нет; втайне мы не переставали защищаться друг от друга.
Она не издала ни звука. Но, чтобы он не истолковал её молчание неправильно, она со всей оставшейся у неё энергией отрицательно затрясла головой.
Внезапно он подошёл ближе.
— Вероятно, вы мне никогда не простите. Я на это и не надеюсь. Я только прошу вас, чтобы вы меня поняли. Чтобы вы мне поверили, если я скажу вам, глядя в глаза: когда четыре года назад я уехал, так было нужно! Это был мой долг перед самим собой, я не мог поступить иначе.
Против воли он вложил в эти слова весь трепет избавления, всю свою жажду свободы.
Она не двигалась, вперив жёсткий взгляд в гравий дорожки под ногами.
— Что со мной произошло за эти годы… — начал он, сделав какое-то неопределённое движение. — О, не подумайте, что я стараюсь скрыть от вас что-либо. Нет. Наоборот. Больше всего на свете мне хотелось бы рассказать вам всё.
— Я вас ни о чём не спрашиваю! — вскричала она, обретя вместе с вернувшимся даром речи тот резкий тон, который делал её недоступной.
Молчание.
— Как вы далеки от меня сейчас, — вздохнул он. И после новой паузы признался с обезоруживающей простотой: — А в себе я ощущаю такую близость к вам…