На этот раз она сделала резкое движение и выпрямилась.
— Да… — вскричала она, — а через три недели…
Подавленное рыдание заглушило конец фразы. Но бессознательно она пользовалась своим гневом, чтобы хоть как-нибудь скрыть от себя самой охватывающее её упоение.
Все остатки страха и неуверенности, которые ещё оставались у Жака, были сразу сметены этим возгласом упрёка, в котором он услышал признание! Могучее чувство радости овладело им.
— Да, Женни, — продолжал он дрожащим голосом, — мне надо объяснить вам и это — мой внезапный отъезд… О, я не хочу выискивать для себя оправданий. Я просто впал в безумие. Но я был так несчастен! Ученье, жизнь в семье, отец… И ещё другое…
Он думал о Жиз. Можно ли было уже сегодня… Ему казалось, что он ощупью движется по краю пропасти.
И он тихо повторил:
— И ещё другое… Я вам всё объясню. Я хочу быть с вами искренним. Совершенно искренним. Это так трудно! Когда говоришь о себе, сколько ни старайся, а всей правды никак не скажешь… Эта постоянная тяга к бегству, эта потребность освободиться, всё ломая вокруг себя, — это страшная вещь, это как болезнь… А ведь я всю жизнь только и мечтал о ясности духа, о покое! Мне всегда представляется, будто я становлюсь добычей других людей; и что, если бы я вырвался, если бы мог начать в другом месте, далеко от них, совсем новую жизнь, я бы наконец достиг этой ясности духа! Но выслушайте меня, Женни: теперь я уверен, что если на свете есть кто-нибудь, способный меня излечить, дать мне какую-то прочную основу в жизни… то это — вы!
Во второй раз она повернулась к нему всё с той же бурной стремительностью:
— А разве четыре года назад я сумела вас удержать?
У него возникло такое чувство, словно он наткнулся на что-то жёсткое, что было в ней, что в ней всё ещё оставалось. И прежде, даже в те редкие часы, когда между их такими различными натурами начинало, казалось, устанавливаться взаимное понимание, он постоянно натыкался на эту скрытую жёсткость.
— Это правда… Но… — Он колебался. — Разрешите мне высказать всё, что я думаю: разве тогда вы что-нибудь сделали, чтобы меня удержать?
«Да, уж наверно, — мелькнуло у неё в голове, — я бы постаралась что-нибудь сделать, если бы знала, что он хочет уйти!»
— Поймите, я вовсе не пытаюсь смягчить свою вину! Нет. Я только хочу… (Его полуулыбка, робкий голос как бы заранее просили прощения за то, что он намеревался сказать.) Чего я от вас добился? Столь малого!… Время от времени какой-нибудь менее суровый взгляд, менее отчуждённое, менее сдержанное обращение, иногда какое-нибудь слово, в котором сквозила тень доверия. Вот и всё… Зато сколько недомолвок, столкновений, отказов! Ведь правда? Разве я хоть когда-нибудь видел от вас поощрение, способное пересилить те болезненные порывы, которые толкали меня к неизведанному?
Она была слишком честна, чтобы не признать справедливость этого упрёка. Настолько, что в данную минуту возможность обвинить самоё себя доставила бы ей облегчение. Но он уселся рядом с нею, и она снова приняла замкнутый вид.
— Я вам не сказал ещё всей правды…
Он прошептал эти последние слова совсем другим голосом, взволнованно, так серьёзно и в то же время так решительно, что она вся затрепетала.
— Как объяснить вам ещё одну вещь?… И всё же я не хочу, чтобы сегодня хоть что-нибудь, хоть что-нибудь оставалось скрытым от вас… Тогда в моей жизни был ещё и другой человек. Существо нежное, пленительное… Жиз…
Она почувствовала, как острое лезвие вошло в её сердце. И всё же непосредственность этого признания, — которого он мог бы не делать, — так растрогала её, что она почти забыла свою боль. Он ничего не скрывал от неё, она могла доверять ему вполне. Ею овладела странная радость. Она инстинктивно почувствовала, что избавление близко, что наконец-то она сможет отказаться от этой противоестественной борьбы с самой собою, которая убивала её.