А он, когда губы его произнесли, имя Жиз, должен был подавить в себе какой-то странный порыв, волну смутной нежности, которая, как он полагал, давно уже улеглась в нём. Это длилось не более секунды: последняя вспышка огня, тлеющего под пеплом, огня, который, быть может, дожидался именно этого вечера, чтобы окончательно погаснуть.
Он продолжал:
— Как объяснить моё чувство к Жиз? Слова всё искажают… Влечение, влечение бессознательное, поверхностное, основанное главным образом на воспоминаниях детства… Нет, это ещё не всё, я не хочу ни от чего отрекаться, я не должен быть несправедливым к тому, что было… Её присутствие — вот единственное, что радовало меня в нашем доме. Она — натура пленительная, вы сами знаете… Горячее сердечко, готовое любить… Она должна была мне быть как бы сестрой. Но, — продолжал он, и голос его прерывался на каждой новой фразе, — я должен сказать вам правду, Женни: в моем чувстве к ней не было ничего… братского. Ничего… чистого. — Он помолчал, потом совсем тихо добавил: — Это вас я любил братской любовью, чистой любовью. Это вас я любил, как сестру… Как сестру!
В этот вечер подобные воспоминания были до того мучительны, что нервы его не выдержали. К горлу поднялось рыдание, которого он не мог ни предвидеть, ни подавить. Он опустил голову и закрыл лицо руками.
Женни внезапно встала с места и отступила на шаг. Это неожиданное проявление слабости неприятно поразило её, но в то же время взволновало. И в первый раз задала она себе вопрос — не ошибалась ли она, обвиняя Жака.
Он не видел, что она встала. Когда же заметил, что её уже нет на скамейке, то подумал, что она ускользает от него, что она хочет уйти. И всё же он не сделал ни единого движения, — согнувшись, он продолжал плакать. Быть может, в этот момент он словно раздвоился и полубессознательно, полуковарно пытался извлечь всю возможную выгоду из этих слёз?
Она не уходила. Растерянная, стояла она на месте. Скованная своей гордой стыдливостью и в то же время трепеща от нежности и сострадания, она отчаянно боролась сама с собою. Один шаг отделял её от Жака, и наконец ей удалось сделать этот шаг. Она различала почти у своих колен его склонённую, сжатую руками голову. И тогда она неловким движением протянула руку, и пальцы её слегка коснулись его плеча, которое внезапно дрогнуло. Прежде чем она успела отшатнуться, он схватил её руку и удержал девушку перед собой. Он тихонько прижался лбом к её платью. Это прикосновение обожгло её. Некий внутренний голос, еле различимый, предупреждал её в последний раз, что она погружается в опасную пучину, что напрасно она полюбила, напрасно полюбила именно этого человека… Она вся судорожно сжалась, вся напряглась, но не отступила. Со страхом и восторгом приняла она неизбежное, приняла свою судьбу. Теперь её уже ничто не освободит.
Он потянулся к Женни, словно хотел обнять её, но удовольствовался тем, что схватил её руки в чёрных перчатках. И за эти руки, которые она наконец согласилась отдать ему, он притянул её к скамейке и заставил сесть.
— Только вы… Только вы способны дать мне то внутреннее умиротворение, которого я никогда не знал и нахожу сегодня подле вас…
«Я тоже, — подумала она, — я тоже…»
— Может быть, кто-нибудь уже говорил вам, что любит вас, — продолжал он глухим голосом, который, однако же (так показалось Женни), был достаточно звучным для того, чтобы дойти до неё, проникнуть в неё и повергнуть её в неясное и сладостное смятение. — Но я уверен, что никто не сможет принести вам чувство, подобное моему, такое глубокое, такое давнее, такое живучее, несмотря ни на что!
Она не ответила. Волнение обессилило её. С каждой секундой она ощущала, что он всё больше овладевает ею, но зато и принадлежит ей всё больше и тем безраздельнее, чем полнее уступает она его любви.
Он повторил:
— Может быть, вы любили кого-нибудь другого? Я ведь ничего не знаю о вашей жизни.
Тогда она подняла на него светлые глаза, удивлённые и такие прозрачные, что в эту минуту он готов был всё на свете отдать, только бы стереть даже воспоминание о своём вопросе.
Просто, уверенным и простодушным тоном, каким говорят об очевидном явлении природы, он заявил:
— Никогда ещё никого так не любили, как я люблю вас… — И, помолчав немного: — Я чувствую, что вся моя прошлая жизнь была лишь ожиданием этого вечера!
Она ответила не сразу. Наконец прерывающимся голосом, грудным голосом, какого он никогда у неё не слыхал, пробормотала: