Антуан нахмурился. У Анны просто какая-то мания надоедать ему по телефону!… Тем не менее он направился прямо в свой кабинет и подошёл к аппарату. Несколько секунд он стоял перед трубкой, всё ещё в соломенной шляпе, сдвинутой на затылок, и с застывшей в воздухе рукой. Отсутствующим взором глядел он на газеты, которые только что бросил на стол. И внезапно резким движением повернулся на каблуках.
— К чёрту! — сказал он вполголоса.
Право же, сегодня ему действительно не до того.
Жак, умиротворённый беседой с Антуаном, думал теперь только о том, чтобы увидеться с Женни. Но из-за г‑жи де Фонтанен он не решался явиться на улицу Обсерватории раньше половины второго или двух.
«Что она сказала матери? — думал он. — Какой приём меня ожидает?»
Он зашёл в студенческий ресторанчик возле Одеона и не торопясь позавтракал. Затем, чтобы убить время, направился в Люксембургский сад.
Тяжёлые облака наползали с запада, по временам закрывая солнце.
«Прежде всего Англия не стала бы ввязываться, — говорил он себе, думая о воинственной статье, которую прочитал в „Аксьон франсез“, — Англия сохранила бы нейтралитет и стала бы наблюдать за дракой, ожидая часа, когда сможет выступить арбитром… России понадобились бы месяца два, чтобы развернуть военные действия… Франция очень скоро была бы разбита… Следовательно, даже с точки зрения националиста, единственный разумный выход — сохранять мир… Печатать такие статьи — преступление. Что бы там ни говорил Стефани, а воздействия их на психику читателя отрицать нельзя… К счастью, массы обладают достаточно сильным инстинктом самосохранения и, несмотря ни на что, удивительным чувством реальности…»
Огромный сад был полон света и тени, зелени, цветов, играющих ребятишек. Пустая скамейка у чащи деревьев манила его к себе. Он опустился на неё. Мучимый нетерпением, неспособный на чём-либо сосредоточиться, он думал о тысяче вещей сразу — о Европе, о Женни, о Мейнестреле, об Антуане, об отцовских деньгах. Он услышал, как часы Люксембургского дворца пробили четверть, затем половину. Он принудил себя выждать ещё десять минут. Наконец, не в силах терпеть дольше, поднялся и пошёл быстрым шагом.
Женни не оказалось дома.
Это было единственное, чего он не предвидел. Разве она не сказала: «Я целый день буду дома»?
Совершенно растерявшись, он заставил несколько раз повторить данные ему объяснения: «Госпожа де Фонтанен на несколько дней уехала… Мадемуазель отправилась провожать её на вокзал и не сказала, в котором часу вернётся».
Наконец он решился уйти из швейцарской и, ошеломлённый, снова очутился на улице. Он был в таком смятении, что одно мгновение думал, нет ли какой-либо связи между внезапным отъездом г‑жи де Фонтанен и признаниями, которые Женни, наверное, сделала матери накануне вечером, когда вернулась домой. Абсурдное предположение… Нет, надо отказаться от попыток разобраться во всём этом, не повидавшись сначала с Женни. Он припомнил слова консьержки: «Госпожа де Фонтанен на несколько дней уехала». Значит, в течение нескольких дней Женни будет одна в Париже? Эта благоприятная перспектива несколько смягчила его разочарование.
Но что ему предпринять в данный момент? В его распоряжении был весь день до четверти девятого, когда Стефани должен был свести его с двумя особенно активными партийными работниками секции Гласьер. До тех пор он был свободен.
Ему вспомнилось приглашение Антуана. Он решил отправиться к брату и у него подождать, пока не настанет время возвратиться к Женни.
XL
В большой гостиной Антуана собралось уже человек шесть.
Войдя, Жак стал искать брата глазами. К нему подошёл Манюэль Руа: Антуан сейчас вернётся — он у себя в кабинете с доктором Филипом.
Жак пожал руку Штудлеру, Рене Жуслену и доктору Теривье, бородатому и весёлому человечку, которого он в своё время встречал у постели больного г‑на Тибо.
Какой-то человек высокого роста, ещё молодой, с энергичными чертами лица, напоминавшими юного Бонапарта, громко разглагольствовал, стоя перед камином.
— Ну да, — говорил он, — все правительства заявляют с одинаковой твёрдостью и одинаковой видимостью искренности, что не хотят войны. Почему бы им этого не доказать, проявляя меньше непримиримости? Они только и говорят что о национальной чести, престиже, незыблемых правах, законных чаяниях… Все они как будто хотят сказать: «Да, я желаю мира, но мира, для меня выгодного». И это никого не возмущает! Столько людей походят на свои правительства: прежде всего заботятся о том, чтобы устроить выгодное дельце!… А это всё усложняет: ведь для всех выгоды быть не может; сохранить мир можно лишь при условии взаимных уступок…