— Кто это? — спросил Жак у Руа.
— Финацци, окулист… Корсиканец… Хотите, я вас познакомлю?
— Нет, нет… — поспешно ответил Жак.
Руа улыбнулся и, отведя Жака в сторону, любезно уселся подле него.
Он знал Швейцарию и, в частности, Женеву, так как несколько лет подряд в летние месяцы принимал там участие в гонках парусных судов. Жак на вопрос, чем он занимается, заговорил о своей личной работе — о журналистике. Он решил проявлять сдержанность и в этой среде не афишировать без надобности своих убеждений. Поэтому он торопился перевести разговор на войну: после того, что он слышал в прошлый раз, его заинтересовали воззрения молодого врача.
— Я, — сказал Руа, расчёсывая кончиками ногтей свои тонкие чёрные усики, — думаю о войне с осени 1905 года! А ведь тогда мне было всего шестнадцать лет: я только что сдал первый экзамен на степень бакалавра, кончал лицей Станислава… Несмотря на это, я очень хорошо понял в ту осень, что нашему поколению придётся иметь дело с германской угрозой. И многие из моих товарищей почувствовали то же самое. Мы не хотим войны; но с того времени мы готовимся к ней, как к чему-то естественному, неизбежному.
Жак поднял брови:
— Естественному?
— Ну да: надо же свести счёты. Рано или поздно придётся на это решиться, если мы хотим, чтобы Франция продолжала существовать!
Жак с неудовольствием заметил, что Штудлер быстро обернулся и направился к ним. Он предпочёл бы с глазу на глаз продолжать своё маленькое интервью. По отношению к Руа он испытывал некоторую враждебность, но никакой антипатии.
— Если мы хотим, чтобы Франция продолжала существовать? — повторил Штудлер недружелюбным тоном. — Вот уж что меня ужасно злит, — заметил он, обращаясь на этот раз к Жаку, — так это мания националистов присваивать себе монопольное право на патриотизм! Вечно они стараются прикрыть свои воинственные поползновения маской патриотических чувств. Как будто влечение к войне — это в конечном счёте некое удостоверение в любви к отечеству!
— Я просто восхищаюсь вами, Халиф, — с иронией заметил Руа. — Люди моего поколения не так трусливы, как вы: они более щекотливы. Нам в конце концов надоело терпеть немецкие провокации.
— Но ведь пока что речь идёт только об австрийских провокациях… и к тому же направленных не против нас! — заметил Жак.
— Так что же? Вы, значит, согласились бы, в ожидании, пока придёт наша очередь, наблюдать в качестве зрителя, как Сербия становится жертвой германизма?
Жак ничего не ответил.
Штудлер саркастически усмехнулся:
— Защита слабых?… А когда англичане цинично наложили руку на южноафриканские золотые прииски, почему Франция не бросилась на помощь бурам, маленькому народу, ещё более слабому и вызывающему ещё большее сочувствие, чем сербы? А почему теперь мы не стремимся помочь бедной Ирландии?… Вы полагаете, что честь совершения такого благородного жеста стоит риска столкнуть между собой все европейские армии?
Руа ограничился улыбкой. Он непринуждённо обернулся к Жаку:
— Халиф принадлежит к тем славным людям, которые из-за преувеличенной чувствительности воображают о войне всякие глупости… и совершенно не считаются с тем, что она представляет собою в действительности.
— В действительности? — резко перебил Штудлер. — Что же именно?
— Да очень многое… Во-первых, закон природы, глубоко сидящий в человеке инстинкт, который нельзя выкорчевать, не искалечив самым унизительным образом человеческую натуру. Здоровый человек должен жить своей силой — таков его закон… Во-вторых, возможность для человека развивать в себе целый ряд качеств, очень редких, прекрасных… и очень укрепляющих душу!…
— Каких же? — спросил Жак, стараясь сохранять чисто вопросительную интонацию.
— Ну, — сказал Руа, вскинув свою маленькую круглую голову, — как раз те, которые я больше всего ценю: мужественную энергию, любовь к риску, сознание долга и даже больше — самопожертвование, когда ваша частная воля отдаётся на служение некоему коллективному действию, широкому, героическому… Вы не считаете разве, что человека молодого и сильного духом должно непреодолимо влечь к героизму?
— Да, — лаконически признал Жак.
— Прекрасная это вещь — доблесть! — продолжал Руа с победоносной улыбкой, причём глаза его заблестели. — Война для людей нашего возраста — великолепный спорт: самый благородный спорт.
— Спорт, — возмущённо проворчал Штудлер, — за который расплачиваются человеческими жизнями!