— Ну, а мы-то как во всём этом?
— Мы, дорогой друг?… Мы?… Что делать? Отречься от России? И тем самым деморализовать общественное мнение нашей страны накануне, быть может, того дня, когда нам понадобятся все наши силы, когда необходим будет единый национальный порыв? Отречься от России? Чтобы оказаться в полнейшей изоляции? Чтобы поссориться с единственным нашим союзником? Чтобы общественное мнение Англии пришло в негодование, отвернулось от Франции и России и принудило своё правительство стать на сторону германских держав?
Его прервал осторожный стук в дверь. И из коридора донёсся голос Леона:
— Господина Антуана опять просят к телефону.
— Скажите, что я… Нет! — закричал он. — Иду! — И, обратившись к Рюмелю, спросил: — Вы позволите?
— Ну, разумеется, дорогой мой. К тому же ужасно поздно, я бегу… До свиданья…
Антуан быстро прошёл в свой маленький кабинет и взял трубку:
— В чём дело?
На противоположном конце провода Анна вздрогнула, поражённая сухостью его тона.
— Да, правда, — кротко произнесла она, — сегодня воскресенье!… У вас, может быть, собрались друзья…
— В чём дело? — повторил он.
— Я только хотела… Но, если я тебе помешала…
Антуан не ответил.
— Я…
Она угадывала его раздражение и не знала теперь, что сказать, какую ложь придумать. И совсем робко, не найдя ничего лучшего, прошептала:
— А как… вечером?
— Невозможно, — отрезал он. Но тотчас же продолжал более мягким тоном: — Сегодня вечером, дорогая, невозможно…
Ему вдруг стало жаль её. Анна почувствовала это и ощутила какую-то мучительную сладость.
— Будь же умницей, — сказал он. (Она услышала его вздох.) — Прежде всего сегодня я занят… Да если бы и был свободен, идти куда-нибудь развлекаться в такой момент…
— Какой момент?
— Послушайте, Анна, вы что, газет не читаете? Вы же знаете, что происходит?
Её так и передёрнуло. Газеты? Политика? Из-за такой чепухи он отдалял её от себя? «Наверное, лжёт», — подумала она.
— А ночью… в нашей комнатке?… Нет?
— Нет… Я, наверно, приду поздно, усталый… Уверяю тебя, дорогая… Не настаивай… — И нехотя добавил: — Может быть, завтра. Позвоню завтра, если смогу… До свиданья, дорогая.
И, не дожидаясь ответа, повесил трубку.
XLII
Жак ушёл, не дожидаясь возвращения брата. Он даже пожалел, что задержался у Антуана, когда на улице Обсерватории консьержка сказала ему, что мадемуазель Женни возвратилась уже больше часа тому назад.
Перепрыгивая через две ступеньки, он взбежал по лестнице и позвонил. С бьющимся сердцем старался он уловить мгновение, когда за дверью послышатся шаги Женни; но до него дошёл её голос:
— Кто там?
— Жак!
Он услыхал щёлканье задвижки, лязг цепочки; наконец дверь открылась.
— Мамы нет дома, — сказала Женни, объясняя, почему она так тщательно заперлась. — Я только что проводила её на поезд.
Она всё ещё стояла в дверях, словно в последний момент, перед тем как впустить его, испытывала какую-то неловкость. Но он смотрел ей прямо в лицо таким открытым и радостным взглядом, что смущение её тотчас же рассеялось. Он был тут! Вчерашний сон продолжался!…
Порывисто и нежно протянул он ей обе руки. Таким же доверчивым и решительным движением отдала она ему свои руки; потом, не отнимая их, отступила на два шага и заставила его переступить через порог.