«Где мне его принять?» — думала она, когда дожидалась его прихода. В гостиной мебель стояла в чехлах. У себя в комнате? Это было её убежище, место, принадлежавшее исключительно ей, и какое-то чувство, похожее на стыдливость, мешало ей впускать туда кого бы то ни было. Даже Даниэль заходил туда очень редко. Оставалась комната Даниэля и комната г‑жи де Фонтанен, где обычно проводили время они обе. В конце концов Женни предпочла комнату брата.
— Пойдёмте к Даниэлю, — сказала она. — Это единственная в квартире прохладная комната.
Лёгкого чёрного платья у неё ещё не было, и дома она надевала старое летнее платье из белого полотна с открытым воротом, придававшее ей какой-то весенний и спортивный вид. Ни узкие бёдра, ни длинные ноги не придавали ей особой гибкости, так как она инстинктивно следила за своими движениями и сознательно старалась иметь твёрдую походку. Но, несмотря на эту сдержанность, в стройных ногах и нежных руках её чувствовалась юная упругость.
Жак шёл за нею, весь во власти нахлынувших на него воспоминаний: он не мог не смотреть с волнением по сторонам. Он узнавал всё: переднюю с голландским шкафом и дельфтскими блюдами над дверьми; серые стены коридора, на которых г‑жа де Фонтанен когда-то развешивала первые наброски своего сына; застеклённый красным чулан, в котором дети устроили фотолабораторию; и, наконец, комнату Даниэля с книжной полкой, старинными алебастровыми часами и двумя маленькими креслами, обитыми тёмно-красным бархатом, где столько раз, сидя против своего друга…
— Мама уехала, — объяснила Женни; чтобы скрыть своё смущение, она стала поднимать штору. — Уехала в Вену.
— Куда?
— В Вену, в Австрию… Садитесь, — сказала она, оборачиваясь к Жаку и совершенно не замечая его изумления.
(Накануне вечером, вопреки ожиданию, ей не пришлось отвечать на расспросы по поводу позднего возвращения домой. Г‑жа де Фонтанен, поглощённая приготовлениями к завтрашнему отъезду, — в присутствии Даниэля она не могла этим заниматься, — даже не посмотрела на часы, пока дочери не было дома. Не Женни пришлось давать объяснения, а её матери, — та, немного стыдясь своей скрытности, поспешила объявить, что уезжает дней на десять: «устроить все дела» там, на месте.)
— В Вену? — повторил Жак, не садясь. — И вы её отпустили?
Женни вкратце сообщила ему, как всё произошло и как, при первых же возражениях, мать решительно прервала её, утверждая, что только её личное присутствие в Вене может положить конец всем их затруднениям.
Пока она говорила, Жак нежно смотрел на неё. Она сидела на стуле перед письменным столом Даниэля, подтянувшись, выпрямившись, с серьёзным выражением лица. Линия рта, немного сжатые губы, — «слишком привыкшие к молчанию», подумал он, — всё свидетельствовало о натуре вдумчивой, энергичной. Поза была несколько принуждённая: взгляд наблюдал за собеседником, ничего не выдавая. Недоверчивость? Гордость? Застенчивость? Нет: Жак достаточно знал её, чтобы понимать, насколько естественна эта жёсткость, которая выражала лишь определённый оттенок характера, нарочитую сдержанность, некую моральную установку.
Он не решался высказать всё, что думал о несвоевременности пребывания г‑жи де Фонтанен в Австрии в данный момент. И потому из осторожности спросил:
— А ваш брат знает об этой поездке?
— Нет.
— Ах, вот как, — сказал он, уже не колеблясь. — Даниэль, я уверен, решительно воспротивился бы этому. Разве госпожа де Фонтанен не знает, что в Австрии идёт мобилизация? Что её границы охраняются войсками? Что уже завтра в Вене может быть объявлено осадное положение?
Тут уже для Женни пришла очередь изумиться. В течение целой недели она не имела возможности прочитать газету. В нескольких словах Жак изложил ей главнейшие события.
Он говорил осмотрительно, стараясь быть правдивым и в то же время не слишком взволновать её. Вопросы, которые она ему задавала и в которых сквозила лёгкая недоверчивость, ясно показывали, что в жизни Женни вопросы политики не играли никакой роли. Возможность войны — одной из тех войн, о которых пишется в учебниках истории, — не пугала её. Ей даже не пришло в голову, что в случае конфликта Даниэль сразу же окажется под угрозой. Она думала только о материальных затруднениях, которые могли возникнуть для её матери.
— Очень возможно, — поспешил добавить Жак, — что ещё в дороге госпожа де Фонтанен откажется от своего намерения. Ожидайте её скорого возвращения.
— Вы так думаете? — живо спросила она. И тут же покраснела.
Она призналась ему, что отъезд матери, несмотря на всё, даже обрадовал её, ибо неизбежное объяснение тем самым отодвигалось. Не то чтобы можно было опасаться неудовольствия матери, поспешно добавила она. Но неприятнее всего была для неё необходимость говорить о себе, обнажать свои чувства.