— «Своему человеческому достоинству…» — задумчиво повторила Женни.
Внезапно она осознала, — и смутилась от этого, — что достигла двадцатилетнего возраста, ничего не зная о труде и нищете, царящих в мире. Между массой трудящихся и ею, буржуазной барышней 1914 года, существовали классовые перегородки, столь же непроницаемые, как те, что стояли между различными кастами античной цивилизации… «Однако знакомые мне богатые люди — совсем не чудовища», — наивно говорила она себе. Она думала о протестантских благотворительных организациях, в которых принимала участие её мать и которые «оказывали помощь» нуждающимся семьям… Она почувствовала, что краснеет от стыда. Благотворительность! Теперь она поняла, что бедняки, просившие милостыню, не имеют ничего общего с эксплуатируемыми трудящимися, которые борются за право жить, за независимость, за «своё человеческое достоинство». Те бедняки вовсе не представляли собою народ, как она глупейшим образом считала: они были только паразитами буржуазного общества, почти столь же чуждыми миру трудящихся, о котором говорил Жак, как и те дамы-патронессы, которые их посещали. Жак открыл ей, что существует пролетариат.
— Человеческое достоинство, — повторила она ещё раз. И её интонация свидетельствовала о том, что она придаёт этим словам их истинный смысл.
— О, — заметил он, — первые результаты неизбежно будут ничтожны… Трудящийся, которого освободит революция, бросится прежде всего удовлетворять свои самые эгоистические потребности, даже, пожалуй, самые низменные… С этим придётся примириться: желания низшего порядка должны быть удовлетворены в первую очередь, для того чтобы стал возможным истинный прогресс… внутренний… — Он поколебался, прежде чем добавить: — Развитие духовной культуры. — Голос его зазвучал глуше. Знакомая тревога сжала ему горло. Всё же он продолжал: — Увы, мы вынуждены примириться с необходимостью: революция в области общественных установлений намного предшествует революции в области нравов. Но нельзя… нет, мы просто не имеем права сомневаться в человеке… Я хорошо вижу все его недостатки! Но я верю, я хочу верить, что они являются в значительной мере следствием существующего общественного строя… Надо бороться с искушением впасть в пессимизм, нужно воспитать в себе веру в человека!… В человеке есть, должно быть, тайное неистребимое стремление к величию… И надо терпеливо раздувать этот уголёк, тлеющий под пеплом, чтобы он разгорался… чтобы он, может быть, в один прекрасный день вспыхнул ярким пламенем!
Она решительно кивнула в знак одобрения. Выражение её лица было энергичнее, чем когда-либо, взгляд серьёзен.
Он улыбнулся от радости.
— Но перемены в общественном строе — это дело будущего… Сперва — самое неотложное: сейчас надо помешать войне!
Внезапно он подумал о свидании со Стефани и бегло взглянул на алебастровые часы. Но они стояли. Он взглянул на свои карманные и сразу же вскочил.
— Уже восемь часов? — Воскликнул он, словно проснувшись. — А через четверть часа я должен быть у Биржи!
Тут он сразу осознал, какой неожиданный и суровый оборот приняла их беседа. Он испугался, что Женни разочарована, и стал извиняться.
— Нет, нет, — тотчас же прервала его она. — Я хочу знать, что вы думаете обо всём решительно… Хочу узнать вашу жизнь… Понять… — И страстность, звучавшая в её голосе, казалось, говорила: «Доверяясь мне, показывая себя таким, каков вы есть, вы даёте мне лучшее доказательство своей нежности, то доказательство, которое мне всего дороже!»
— Завтра, — продолжал он, идя к двери, — я приду пораньше, можно? Сразу же после завтрака.
Она улыбнулась, и всё лицо её озарилось до самой глубины зрачков. Она хотела бы ответить: «Да, приходите, бывайте со мной как можно больше… Только когда вы здесь, я чувствую, что живу!» — но покраснела и молча пошла за ним через всю квартиру.
Перед полуотворённой дверью в гостиную он остановился.
— Можно? У меня связано столько воспоминаний…
Ставни были закрыты. Она вошла первая и распахнула окно.
У неё была своя особенная походка, своя манера проходить по комнате, сразу приниматься за то, что она намеревалась сделать, без всякой резкости, но с тихой и непреклонной твёрдостью.