Доверенный проводил его до лестничной площадки.
Ванхеде сидел нахохлившись, как на насесте, на скамейке у самой двери; положив локти на стол и зажав подбородок в ладонях, он щурил глаза и разглядывал входящих. На нём был странный колониальный костюм из полотна защитного цвета, такой же вылинявший, как его волосы; и хотя в «Круассане» привыкли ко всяким одеяниям, он и тут не остался незамеченным.
Завидев Жака, он выпрямился, и его бледное лицо внезапно залилось краской. Несколько мгновений он не мог произнести ни слова.
— Наконец-то! — вздохнул он.
— Так, значит, и ты тоже в Париже, мой маленький Ванхеде?
— Наконец-то! — повторил альбинос дрожащим голосом. — Знаете, Боти, я уже начинал страшно беспокоиться.
— Почему? Что случилось?
Приложив ко лбу руку козырьком, Ванхеде осторожно взглянул на соседние столики.
Жак, заинтригованный, сел рядом с ним и приготовился слушать.
— Вы очень нужны, — прошептал альбинос.
Образ Женни мелькнул перед глазами Жака. Он нервным движением откинул свою прядь и нетвёрдым голосом спросил:
— В Женеве?
Ванхеде отрицательно покачал растрёпанной головой. Он рылся у себя в карманах. Из бумажника он вынул запечатанное письмо без адреса. Пока Жак лихорадочно распечатывал его, Ванхеде шепнул:
— У меня есть для вас ещё кое-что. Документы, удостоверяющие личность на имя Эберле.
В конверте находился двойной листок почтовой бумаги; на лицевой стороне первого было несколько строк, написанных рукой Ричардли. Второй листок казался совсем чистым.
Жак прочитал.
«Пилот на тебя рассчитывает. Подробности письмом. В среду мы все встретимся в Брюсселе.
Привет
«Подробности письмом…» Жак отлично понимал эту формулу. Чистая страница содержала инструкции написанные симпатическими чернилами.
— Мне нужно вернуться домой, чтобы расшифровать всё это… — Он нетерпеливо вертел письмо между пальцами. — А если бы ты меня не разыскал? — спросил он.
Ванхеде улыбнулся какой-то ангельской улыбкой.
— Со мной Митгерг. В таком случае он сам распечатал бы письмо и выполнил бы всё вместо вас… В среду мы должны встретиться со всеми остальными в Брюсселе… Так вы, значит, уже не живёте у Льебаэра, на улице Бернардинцев?
— А где же Митгерг?
— Он тоже разыскивает вас. Я должен встретиться с ним в три часа на бульваре Барбеса, у его соотечественника Эрдинга, где мы остановились.
— Слушай, — сказал Жак, сунув письмо в карман, — я предпочитаю не приводить тебя в мою комнату: незачем привлекать внимание консьержки… Но приходи вместе с Митгергом в четверть пятого к трамвайному киоску у Монпарнасского вокзала, знаешь? Я поведу вас на очень интересное собрание на улицу Волонтёров… А вечером, после обеда, мы отправимся все вместе на площадь Республики и примем участие в демонстрации.
Через полчаса, запершись в своей комнате, Жак расшифровал текст сообщения.
«Будь в Берлине во вторник 28-го.
Войди в восемнадцать часов в ресторан Ашингера на Потсдамерплац. Там ты найдёшь Тр., который даст тебе точные указания.
Как только вещь будет у тебя в руках, удирай с первым же поездом в Брюссель.
Прими максимальные меры предосторожности. Не бери с собой никаких бумаг, кроме тех, какие тебе передаст В.
Если, паче чаяния, тебя схватят и предъявят обвинение в шпионаже, выбери адвокатом Макса Керфена из Берлина.
Дело подготовлено Тр. и его друзьями. Тр. особенно настаивал на совместной работе с тобой».
— Ну вот, — произнёс Жак вполголоса. И тотчас же подумал: «Принести пользу… Действовать!»
Умывальный таз распространял щелочной запах проявителя. Он вытер пальцы и сел на кровать.
«Подумаем, — сказал он про себя, стараясь сохранять спокойствие. — Берлин… завтра вечером… Если я поеду утренним поездом, то не успею к шести часам быть в назначенном месте. Я должен отправиться сегодня в двадцать часов… Во всяком случае, я успею повидаться с Женни… Хорошо… Но демонстрацию придётся пропустить…»
Он размышлял, учащённо дыша. В открытом чемодане, лежавшем на полу, находился железнодорожный справочник. Он взял его и подошёл к окну. Жара показалась ему удушающей.
«Почему, на худой конец, не отправиться товаро-пассажирским в ноль пятнадцать? Ехать придётся дольше, но зато я смогу вечером побывать на бульварах…»
Из соседней квартиры доносился женский голос, звонкий и дрожащий; женщина, видимо, гладила, по временам её пение прерывалось стуком утюга, который ставили на керосинку.