Он ходил взад и вперёд, морща нос, кривя губы, терзаясь собственным бессилием, но держался стойко и не желал поддаваться унынию.
Дверь открылась, чтобы впустить Марка Левуара. Он был весь красный от волнения. Едва войдя в комнату, он упал на стул:
— Кажется, они все хотят её!
— Войны?
Он только что вернулся с Кэ-д’Орсе и принёс необыкновенную новость: г‑н фон Шен будто бы явился в министерство с заявлением, что Германия, желая дать России благовидный предлог для отказа от её непримиримой позиции, обещает добиться от Австрии формального обязательства не нарушать целостность сербской территории. И посол предложил французскому правительству сделать официальное заявление в печати о том, что Франция и Германия, «полностью солидаризуясь в пламенном желании сохранить мир», действуют совместно и настоятельно советуют Петербургу проявить умеренность. И вот будто бы французское правительство под влиянием Бертело отвергло это предложение и решительно отказалось афишировать хотя бы малейшую солидарность с Германией из опасения оскорбить чувства своей союзницы — России.
— Как только Германия делает какое бы то ни было предложение, — заключил Левуар, — на Кэ-д’Орсе кричат: «Это западня!» И так продолжается уже сорок лет!
Маленькие глазки Стефани уставились на Левуара с выражением сильнейшей тревоги. Его длинное лицо как будто ещё больше вытянулось; как будто его студенистые щёки оттягивала опущенная челюсть.
— Страшнее всего подумать, — прошептал он, — что в Европе их всего семь-восемь, ну, может быть, десять, человек, которые и делают историю… Вспоминаешь «Короля Лира»: «Да будет проклято время, когда стадом слепцов предводительствует кучка безумцев!…» Пойдём, — внезапно прервал он себя, кладя руку на плечо Левуара. — Надо предупредить патрона.
Оставшись один, Жак встал. Пора было идти к Женни. «А завтра вечером я буду в Берлине…» Он думал о порученном ему деле только урывками, но всякий раз с трепетом радости. Впрочем, к радости примешивалась некоторая тревога: страх, что он не сможет выполнить наилучшим образом то, чего от него ожидали.
XLVI
Хотя часы на здании Биржи не показывали ещё половины восьмого, Женни была уже тут. Жак увидел её издали и остановился. Стройный, неподвижный силуэт вырисовывался на фойе запертой решётки в толчее, которую учиняли газетчики и кондукторы автобусов. В течение целой минуты он стоял на краю тротуара и любовался ею. Застав её тут, в одиночестве, он вновь переживал одно давнее ощущение. Когда-то, в Мезон-Лаффите, он часто бродил вокруг сада Фонтаненов, чтобы хоть мельком взглянуть на неё. И сейчас ему вспомнилось: однажды на склоне дня он увидел, как она в белом платье выходит из-под тенистых елей и пересекает полосу солнечного света, окружённая загоревшимся на миг лучистым нимбом, словно какое-то видение…
Сегодня вечером она не надела траурной вуали. На ней был чёрный костюм, в котором она казалась ещё стройней. В манере одеваться, как и вообще во всём своём поведении, она никогда не руководствовалась желанием нравиться. Ей было важно только своё собственное одобрение (она была слишком горда, чтобы заботиться о мнении других людей, и к тому же слишком скромна, чтобы думать, будто кому-нибудь придёт в голову выражать о ней какое-либо мнение). Она любила одежду строгого покроя, отвечающую чисто практическим целям. Правда, она выглядела элегантной, но элегантность её была немного сухой и суровой, заключалась главным образом в простоте и врождённой изысканности.
Когда он подошёл к ней, она вздрогнула и с улыбкой приблизилась к нему. Теперь она улыбалась без особых усилий, или, говоря точнее, уголки её рта начинали как-то неуверенно дрожать, а в глубине светлых глаз зажигался слабый огонёк — и Жак ловил его на лету, что каждый раз наполняло его сердце блаженством.
Он начал с того, что поддразнил её:
— Когда вы улыбаетесь, у вас такой вид, будто вы подаёте милостыню.
— Разве?
Она не смогла не почувствовать себя слегка уязвлённой и тотчас же сказала себе, что он прав, даже начала было преувеличивать: «Это верно, у меня какое-то застывшее, жёсткое лицо…» Но ей всегда было неприятно говорить о себе.