— А если я тоже спросил бы вас: «Хорошо ли вы меня знаете?» — что бы вы мне ответили?
Одно мгновение она колебалась.
— Вероятно, ответила бы: «Нет».
— Но в то же время подумали бы: «Это не имеет значения…» И были бы правы, — всё ещё с улыбкой продолжал он.
В знак согласия она опустила голову.
«Да, — думала она, — это значения не имеет… Это придёт само робой… Только у родителей могут возникать такие мысли, как та, что пришла мне в голову!»
— Мы должны верить в себя, — с силой произнёс Жак.
Она не ответила. Он наблюдал за нею с некоторым беспокойством. Но выражение счастья, которое совершенно преобразило её в этот миг, было самым успокоительным ответом.
По залу распространился запах кипящего масла.
— А вот и наш дикобраз, — шепнул Жак.
Официантка в розовом корсаже принесла яичницу.
— С салом? — вскричал Жак. — Замечательно!… Вы сами готовите, мадемуазель?
— Ясное дело!
— Поздравляю вас!
Официантка соизволила улыбнуться и напустила на себя скромный вид.
— О, знаете, здесь обеды простые… Приходить надо с утра. К двенадцати не найдёшь ни одного свободного столика… А вечером тихо… Кроме парочек…
Жак весело переглянулся с Женни. Он, видимо, испытывал истинное облегчение оттого, что ему удалось развеселить эту мрачную особу.
— Да, — сказал он, выразительно прищёлкнув языком, — вот это яичница!
Официантка, польщённая, на этот раз рассмеялась.
— Я, — прошептала она, наклонившись к нему и словно поверяя какую-то тайну, — работаю, ни с кем не советуясь. Пускай знатоки скажут своё слово.
Она засунула кулаки в карманы своего фартука и удалилась, шевеля бёдрами.
— Означает ли это приветствие, выраженное в деликатной форме? — смеясь, спросил Жак.
Женни, рассеянно слушая, размышляла. Эта маленькая сценка была сущим пустяком, и всё же в ней открылись для Женни удивительные вещи. Жак, видимо, обладал даром распространять вокруг себя атмосферу какой-то теплоты; создавать одним словом, улыбкой, интересом, проявленным к людям, такую температуру, в которой легко распускались доверие и симпатия. Женни знала это лучше, чем кто-нибудь другой: подле него самые неподатливые, самые скрытные натуры в конце концов освобождались от наложенного на них заклятия, расправлялись, расцветали. Ничто не могло удивить её больше, чем подобный дар! В противоположность Жаку, в противоположность Даниэлю, она почти совсем не испытывала любопытства к другим людям. Она жила в своём личном, замкнутом мирке. Заботясь прежде всего о том, чтобы сохранить в неприкосновенности окружающую её атмосферу, она даже нарочно старалась соблюдать некоторое расстояние между собою и ближними, чтобы с остальным миром соприкасалась только сглаженная поверхность, которую ничто не могло бы задеть или уязвить. «Но может быть, — сказала себе она, думая о брате, — это любопытство, влекущее Жака к любому живому существу, имеет и обратную сторону — некоторое неуменье точно определить свой выбор!»
— А способны вы кого-нибудь предпочесть? — вдруг спросила она. — Способны вы привязаться к кому-нибудь больше, чем ко всем другим? И навсегда?
Тотчас же она заметила, насколько её фраза оказалась неловкой, неясной. И покраснела.
Он смотрел на неё с недоумением, пытаясь уловить ход её мыслей. И повторял про себя заданный ему вопрос, стараясь прежде всего честно ответить на него. Ведь ими обоими владело почти суеверное чувство, что обмануть друг друга хоть в чём-то было бы кощунством по отношению к их любви.
«Способен ли привязаться к кому-нибудь? — чуть не произнёс он вслух. — А моя дружба с Даниэлем?» Но пример был выбран неправильно, ибо эта привязанность не выдержала испытания временем.
— До сих пор, может быть, и не был способен, — признался он с некоторой сухостью. — Но что из того? Разве это основание, чтобы сомневаться.
— Я и не сомневаюсь, — торопливо пролепетала она.
Он был поражён её взволнованным видом. Слишком поздно понял он, какая осторожность требовалась в обращении с такой чувствительной натурой. Он хотел сказать ещё что-то, поколебался и, так как официантка принесла следующее блюдо, удовольствовался тем, что ласково улыбнулся Женни, прося прощения за свою грубость.
Она наблюдала за ним. Быстрота, с которой Жак переходил от одной крайности к другой, пугала её, словно какая-нибудь опасность, но в то же время приводила в восторг, почему — она сама не знала; может быть, ей виделся в этом знак его силы, его превосходства? «Мой варвар», — думала она с гордой нежностью. Тень, омрачавшая её лицо, рассеялась, и снова она почувствовала, что вся проникнута той внутренней уверенностью в счастье, которая вот уже целых два дня повергала в смятение и обновляла всё её существо.