Когда официантка вышла из зала, Жак заметил:
— Как ещё непрочно ваше доверие…
В голосе его не было ни малейшего упрёка: только сожаление, — и ещё раскаяние, ибо он не забывал, что его поведение в прошлом могло дать Женни все основания для недоверия.
Она тотчас же угадала, что его мучит совесть, и, желая изгнать горькие воспоминания, быстро сказала:
— Видите ли, я так плохо подготовлена к тому, чтобы доверять… Я не помню, чтобы когда-либо знала… (Она стала искать слово. И уста её сами произнесли слова, слышанные от Жака.) …душевный покой. Даже ребёнком… Такая уж я есть… — Она улыбнулась. — Или, во всяком случае, такой я была… — Затем вполголоса она прибавила, опустив глаза: — Я ещё никому в этом никогда не признавалась! — И, бросив беглый взгляд в сторону кухонной двери, она непроизвольно протянула Жаку через стол обе руки — свои тонкие, тёплые, дрожащие ручки. Она чувствовала, что полностью принадлежит ему. И ей хотелось отдаться ещё полнее, исчезнуть, раствориться в нём без остатка.
Он прошептал:
— Я был, как вы… одинок, всегда одинок! И никогда не знал покоя!
— Это мне знакомо, — сказала она, ласково отнимая свои руки.
— То мне казалось, что я выше других, — и гордость опьяняла меня; то чувствовал себя глупым, невежественным, уродом, — и меня грызло чувство унижения…
— Совсем как я.
— …от всего отчуждённый…
— Как я.
— …словно замурованный в своих странностях…
— Я тоже. И без всякой надежды выйти из этого круга, стать похожей на других.
— А если я в определённые минуты не отчаивался до конца в самом себе, — продолжал он во внезапном порыве благодарности, — знаете, кому я этим обязан?
Одну секунду она испытывала безумную надежду, что он скажет: «Вам!» Но он сказал:
— Даниэлю!… Наша дружба была прежде всего обменом признаниями. Меня спасли привязанность и доверие Даниэля.
— Как меня, — прошептала она, — совсем как меня! У меня не было друзей, кроме Даниэля.
Им не надоедало объяснять себя друг другу и друг через друга и смотреть друг другу в глаза жадным и радостным взором. Каждый из них ждал, как признания, как последнего доказательства их взаимного понимания, чтобы на его улыбку ответила улыбка другого. Какое это было удивительное и сладостное чудо — ощущать, как другой так легко проникает в тебя своей интуицией, и обнаруживать между ним и собою такое сходство! Им казалось, что этот обмен признаниями неисчерпаем и что в данный момент на свете нет ничего важнее этого взаимного изучения.
— Да, это Даниэлю я обязан тем, что не погиб… А также Антуану… — добавил он, немного подумав.
Лицо девушки невольно приняло немного холодное выражение, и он тотчас же это заметил.
В некотором замешательстве он вопросительно взглянул на неё.
— А вы хорошо знаете моего брата? — спросил он наконец, готовый с полной убеждённостью произнести Антуану целый панегирик.
Она чуть не призналась: «Я его терпеть не могу», — но сказала только:
— Мне не нравятся его глаза.
— Глаза?
Как выразитъ свою мысль, не обидев Жака? И всё же она не хотела скрывать ничего, даже того, что могло быть ему неприятно.
Он, заинтригованный, стал настаивать:
— Почему вам не нравятся его глаза?
Она немного подумала:
— У меня такое впечатление… что они не умеют, что они разучились видеть, что хорошо, а что нехорошо…
Странное суждение, поставившее Жака в тупик. И тут он вспомнил то, что ему как-то сказал об Антуане Даниэль: «Знаешь, что меня привязывает к твоему брату? Его способность свободно судить обо всём». Даниэля восхищало умение Антуана самым естественным образом рассматривать любой вопрос как таковой, будто он исследовал анатомический препарат, вне каких-либо моральных соображений. Такая направленность ума была весьма привлекательна для потомка гугенотов.
Взгляд Жака, казалось, требовал разъяснений. Но Женни противопоставляла этому взгляду такую спокойную, замкнутую маску, что он не осмелился расспрашивать подробнее.
«Непроницаема», — подумал он.
Официантка в розовом корсаже пришла убрать со стола. Она предложила:
— Сыр? Фрукты? По чашечке кофе?
— Мне больше ничего, — сказала Женни.
— Тогда чашку кофе, только одну.
Они подождали, пока подадут кофе, и лишь после этого возобновили прерванный разговор. Жак украдкой разглядывал Женни и снова заметил, насколько выражение её глаз несхоже с выражением лица, насколько глаза «старше», чем прочие черты, такие юные и словно незавершённые.
Он непринуждённо наклонился к ней.
— Можно мне посмотреть вам в глаза? — сказал он, улыбаясь, чтобы как-то извинить это разглядывание. — Я хотел бы узнать их… Они такого чистого цвета… честно-голубого цвета, холодно-голубого… А зрачок! Он всё время меняет форму… Не двигайтесь, это так увлекательно!