— Опасно?… Не думаю.
Выражение ужаса промелькнуло в глазах девушки. Но она поспешно опустила веки и почти тотчас же, в свою очередь, храбро улыбнулась.
«Она — совершенство», — подумал он.
Без слов, прижавшись друг к другу, дошли они до станции метро.
У лестницы Жак остановился. Женни, уже спустившись с первой ступеньки, повернулась к нему. Час разлуки пробил… Он положил обе руки на плечи девушке:
— В четверг… Самое позднее — в пятницу…
Он смотрел на неё как-то странно. Он готов был сказать ей: «Ты моя… Не будем же расставаться, пойдём со мной!» Но, подумав о толпе, о возможных беспорядках, он промолвил быстро и очень тихо:
— Ступайте же… Прощайте…
Его губы дрогнули: это была уже не просто улыбка и ещё не вполне поцелуй. Затем он внезапно вырвал пальцы из её рук бросил на неё последний долгий взгляд и убежал.
XLVII
Было ещё почти светло; в тёплом воздухе чувствовалось приближение грозы.
Бульвары имели совершенно необычный вид: лавочники спустили железные шторы; большая часть кафе была закрыта; оставшиеся открытыми должны были, по распоряжению полиции, всё убрать с террас, чтобы стулья и столы не могли послужить материалом для баррикад и чтобы оставалось больше свободного места на случай, если бы муниципальной гвардии пришлось стрелять. Собирались толпы любопытных. Автомобили попадались всё реже и реже; циркулировало лишь несколько автобусов, непрерывно дававших гудки.
На бульваре Сен-Мартен, на бульваре Маджента и в районе ВКТ наблюдалось особенное скопление народа. Огромные толпы мужчин и женщин спускались с высот Бельвиля. Рабочие в спецовках, старые и молодые, явившиеся со всех концов Парижа и предместий, собирались всё более и более тесными группами. В тех местах, где фасады зданий отступали от тротуаров, у недостроенных домов, на углах улиц отряды полицейских чёрными роями облепляли автобусы префектуры, готовые по первому требованию везти их, куда понадобится.
Ванхеде и Митгерг ожидали Жака в одном из погребков предместья Тампль.
На площади Республики, где всякое уличное движение было прервано, стояли, не имея возможности двинуться дальше, огромные волнующиеся массы народа. Жак и его друзья попытались, работая локтями, проложить себе путь через это море людей, чтобы добраться до редакторов «Юманите», которые — Жак это знал — находились у подножия памятника, посредине площади. Но было уже невозможно выйти на свободное место, где выстраивались для участия в шествии ряды демонстрантов.
Внезапно головы заколыхались, как трава под ветром, и полсотни знамён, которых до тех пор не было видно, вознеслось над толпой. Без криков, без песен, тяжело ползя по земле, словно расправляющая свои кольца змея, процессия дрогнула и двинулась по направлению к воротам Сен-Мартен. За нею хлынула толпа, подобно потоку лавы, в несколько минут заполнила широкое русло бульвара и, всё время разбухая от притоков с боковых улиц, медленно потекла по направлению к западу.
Сжатые со всех сторон, задыхаясь от жары, Жак, Ванхеде и Митгерг шли, тесно прижавшись друг к другу, чтобы их не разлучили. Волна несла их вперёд, покрывала с головою своим глухим ропотом, на мгновение останавливала, чтобы затем, снова подхватив, бросить вправо или влево, к тёмным фасадам домов, окна которых были усеяны любопытными. Наступила темнота; электрические шары разливали над этим движущимся хаосом тусклый и какой-то трагический свет.
«Ах! — подумал Жак, опьянённый радостью и гордостью, — какое предупреждение! Целый народ поднимается против войны! Массы поняли… Массы ответили на призыв!… Если бы Рюмель мог это видеть!»
Остановка, более длительная, чем предыдущие, пригвоздила их к перистилю театра Жимназ. Впереди раздавались какие-то крики. Казалось, там, у бульвара Пуассоньер, колонна ударилась головой о какое-то препятствие.
Прошло пять, десять минут. Жак начал терять терпение.
— Пойдём, — сказал он, взяв за руку маленького Ванхеде.
Вместе с ворчащим Митгергом они скользили в толпе, то врезаясь в отдельные группы людей, то обходя слишком неподатливые скопления, всё время делая зигзаги и всё-таки подвигаясь вперёд.
— Контрманифестация! — сказал кто-то. — Лига патриотов заняла перекрёсток и преграждает нам путь!
Жак, выпустив руку альбиноса, умудрился взобраться на выступающий карниз какой-то лавки, чтобы посмотреть, в чём дело.
Знамёна остановились на углу Предместья Пуассоньер, подле красного дома редакции «Матэн». Первые ряды обеих групп уже столкнулись, крича и осыпая друг друга ругательствами. Стычка происходила на небольшом пространстве, но зато была яростная: кругом виднелись только угрожающие лица и протянутые кулаки. Полиция, вкраплённая в толпу небольшими отрядами, суетилась на месте, но, казалось, склонна была предоставить всё своему естественному течению. Кто-то помахал белым флагом, словно давая сигнал: патриоты запели «Марсельезу». Тогда в один голос, который всё крепнул и вскоре покрыл все прочие звуки своим мощным ритмом, социалисты ответили «Интернационалом». Вдруг словно мёртвая зыбь подняла и всколыхнула этот муравейник. Неожиданно появляясь справа и слева из боковых улиц, отряды блюстителей порядка под командой полицейских чинов яростно врезались в толпу, чтобы очистить перекрёсток. Свалка тотчас же усилилась. Пение прекратилось, затем возобновилось опять, прерываемое воплями: «На Берлин!», «Да здравствует Франция!», «Долой войну!». Полиция, проникнув в самую гущу свалки, атаковала сторонников мира, которые стали обороняться. Раздались свистки. Поднимались руки, палки. «Сволочь!… Дерьмо!» Жак увидел, как два полицейских набросились на демонстранта; он старался вырваться, но полицейские в конце концов бросили его, почти полумёртвого, в одну из машин, стоявших по углам улиц.