Жак был в ярости оттого, что находится так далеко. Может быть, пробираясь вдоль домов, ему удалось бы добраться до перекрёстка? Но он вовремя вспомнил, что ему дано поручение, что надо поспеть на поезд… Сегодня он себе не принадлежал, он не имел права поддаваться минутным порывам!
Впереди, на бульварах, раздался какой-то глухой шум. Вдали заблестели каски. Отряд конной муниципальной гвардии рысью приближался к демонстрантам.
— Они поскачут на нас!
— Спасайся, кто может!
Перепуганная толпа вокруг Жака пыталась повернуть назад. Но она была зажата, как в тисках, между приближающимся конным отрядом и гигантским хвостом процессии, который толкал её в противоположную сторону, закрывая путь к отступлению. Примостившись на своём выступе, как на скале, омываемой волнами бурного моря, Жак уцепился за железный ставень, чтобы его не сбросила вниз эта кипящая у его ног людская волна. Он стал искать глазами своих спутников, но их не было видно. «Они знают, где я, — сказал он себе. — Если им удастся пробраться ко мне, они это сделают… — И тут же с ужасом подумал: — какое счастье, что я не взял с собой Женни…»
У перекрёстка фыркали лошади. На земле лежали сбитые с ног пешеходы. Яростные, обезумевшие лица, исцарапанные лбы появлялись и исчезали в этом водовороте.
Что же, собственно, происходит? Понять было невозможно… Теперь центр перекрёстка был очищен от народа. Сторонники мира вынуждены были отступить перед двойным натиском конной и пешей полиции. Посреди улицы, усеянной палками, шляпами, всевозможными обломками, прохаживались полицейские чины с серебряными нашивками и несколько человек в штатском, видимо, из начальства. Кордон полицейских вокруг них продолжал продвигаться вперёд, расширяя очищенное пространство, и вскоре полицейский заслон занял всю ширину бульвара.
Тогда, словно стадо, которое кусают за ноги собаки и оно, несколько минут беспорядочно потоптавшись на месте, бросается назад, демонстранты круто повернули и ринулись, как смерч, к Севастопольскому и Страсбургскому бульварам.
— Сбор на перекрёстке Друо!
«Неосторожно будет задерживаться здесь надолго», — подумал Жак. (Он вспомнил, что в случае ареста при нём окажется только удостоверение личности на имя Жана-Себастьена Эберле, женевского студента.)
Ему удалось выбраться по улице Отвиль. Он остановился в раздумье. Куда девались Ванхеде и Митгерг? Что ему делать? Снова вмешаться в свалку? А если он будет арестован? Или хотя бы только захвачен водоворотом, зажат между двумя заслонами, вынужден пропустить поезд?… Который теперь час? Без пяти одиннадцать… Разум повелевал во что бы то ни стало распрощаться с демонстрацией и идти к Северному вокзалу.
Вскоре он очутился на площади Лафайет, перед церковью св. Венсан де Поля. Скверик! Женни… Ему захотелось совершить паломничество к их скамейке… Но отряд блюстителей порядка занимал лестницы.
Жак умирал от жажды. Вдруг ему вспомнилось, что совсем близко отсюда, на улице Предместья Сен-Дени, есть бар, где собираются социалисты дюнкеркской секции. У него ещё было время, чтобы провести там полчаса до поезда.
Заднее помещение, где обычно собирались товарищи, пустовало. Но у стойки, вокруг официанта, разливавшего кофе, — старого члена партии, — толпилось с полдюжины посетителей; они обсуждали последние события в этом квартале, где имели место несколько серьёзных столкновений. В районе Восточного вокзала полиция грубо разогнала антивоенную демонстрацию. Но она снова собралась перед зданием ВКТ, и тут начался настоящий бунт, так что полиции пришлось атаковать демонстрантов; говорят, что есть много раненых. Ближайшие полицейские участки битком набиты арестованными. Ходят слухи, что начальник городской полиции, руководивший восстановлением порядка на бульварах, получил удар ножом. Один из посетителей ресторана, пришедший из Пасси, рассказывал, будто он своими глазами видел на площади Согласия статую города Страсбурга, разукрашенную трехцветными флагами и окружённую группой членов патриотического союза молодёжи, которые жгут там бенгальские огни под охраной блюстителей порядка. Другой, старый рабочий с седыми усами, которому хозяйка зашивала куртку, пострадавшую в свалке, уверял, будто группы, отколовшиеся от демонстрации на бульварах, снова соединились у Биржи и, развернув красное знамя, двинулись к Бурбонскому дворцу с криками: «Долой войну!»