Опершись на локоть, болезненно щурясь от света, он терпеливо ждал, всклокоченный и раздражённый.
— Тони…
— Ну?
— Ничего, ничего… Я люблю тебя, мой Тони. Мне так хотелось бы, чтобы сегодня вечером, сейчас, ты был подле меня…
На несколько секунд, показавшихся ей бесконечными, воцарилось молчание.
— Помилуй, Анна, я же тебе объяснил…
Она тотчас же прервала его:
— Да, да, я знаю, не обращай внимания… Доброй ночи, любимый!
— Доброй ночи.
Он первый повесил трубку. Этот звук отозвался во всём её теле. Она закрыла глаза и ещё в течение целой минуты прижимала ухо к трубке, надеясь на чудо.
— Я просто идиотка, — произнесла она наконец почти вслух.
Вопреки всякому здравому смыслу, она надеялась — она была даже уверена, — что он скажет: «Иди скорее к нам… Я сейчас буду тоже».
— Идиотка!… Идиотка!… Идиотка!… — повторяла она, швыряя на столик сумочку, шляпу, перчатки. И внезапно простая, тайная и ужасная правда встала перед нею: она мучительно нуждалась в нём, а ему она нисколько не была нужна!
XLVIII
Около восьми часов утра Жак, всю ночь не сомкнувший глаз, вышел из вагона на вокзале в Гамме, чтобы купить немецкие газеты.
Пресса единодушно осуждала Австрию за то, что она официально объявила себя «в состоянии войны» с Сербией. Даже правые газеты, пангерманская «Пост» или «Рейнише цейтунг», орган Круппа, выражали «сожаление» по поводу резко агрессивного характера австрийской политики. Набранные жирным шрифтом заголовки возвещали о срочном возвращении кайзера и кронпринца. Как ни парадоксально, большая часть газет, — отметив, что император, едва вернувшись в Потсдам, имел длительное и важное совещание с канцлером и начальниками генеральных штабов армии и флота, — возлагала большие надежды на то, что его влияние будет содействовать сохранению мира.
Когда Жак возвратился в купе, его спутники, запасшиеся, как и он, утренними газетами, обсуждали последние новости. Их было трое: молодой пастор, чей задумчивый взгляд чаще устремлялся к открытому окну, чем к газете, лежавшей у него на коленях, седобородый старик, по всей видимости еврей, и мужчина лет пятидесяти, полный и жизнерадостный, с начисто выбритыми головой и лицом. Он улыбнулся Жаку и, приподняв развёрнутый номер «Берлинер тагеблатт», который держал в руках, спросил по-немецки:
— А вы тоже интересуетесь политикой? Вы, верно, иностранец?
— Швейцарец.
— Из французской Швейцарии?
— Из Женевы.
— Вы оттуда лучше видите французов, чем мы. Каждый из них в отдельности очарователен, не правда ли? Почему же как народ они так невыносимы?
Жак уклончиво улыбнулся.
Разговорчивый немец поймал на лету взгляд пастора, затем взгляд еврея и продолжал:
— Я очень часто ездил во Францию по торговым делам. У меня там много друзей. Я долго верил, что миролюбие Германии преодолеет сопротивление французов и мы в конце концов поймём друг друга. Но с этими горячими головами ничего не поделаешь: в глубине души они думают только о реванше. И это объясняет всю их теперешнюю политику.
— Если Германия так жаждет мира, — осторожно заметил Жак, — почему она не докажет это более убедительно именно сейчас и не утихомирит свою союзницу Австрию?
— Да она это и делает… Читайте газеты… Но если бы Франция, со своей стороны, не стремилась к войне, разве стала бы она поддерживать в настоящий момент русскую политику? В этом отношении весьма показательны речи Пуанкаре в Петербурге. Мир и война находятся сейчас в руках Франции. Если бы завтра Россия перестала рассчитывать на французскую армию, ей, хочешь не хочешь, пришлось бы вести переговоры в миролюбивом духе; а тогда сразу отпала бы всякая угроза войны!
Пастор согласился с этим. Старик тоже. Он в течение нескольких лет был профессором права в Страсбурге и терпеть не мог эльзасцев.
Жак любезным жестом отказался от предложенной ему сигары и, решив из осторожности не принимать участия в споре, сделал вид, будто целиком углубился в чтение своих газет.
Слово взял профессор. У него оказался весьма поверхностный и пристрастный взгляд на бисмарковскую политику после 70-го года. Он не знал, — или делал вид, что не знает, — о стремлении старого канцлера окончательно доконать Францию, нанеся ей новое военное поражение, и, казалось, желал помнить только о попытках Империи сблизиться с Республикой. Он перевёл разговор в плоскость истории. Все трое были в полном согласии друг с другом. Впрочем, мысли, которые они высказывали, разделялись подавляющим большинством немцев.